- А то я не люблю, когда смешивают, хотя бы и самогонку. Смешивать вообще ничего не надо. Гибрид получается. Помесь... Так на чем я остановился? А, на шофера послали. Ну, кончил я с отличием. Я толковый. На лету все схватывал. Учитель только еще рот разевает, а я уж знаю, чего он сказать хочет. Другой раз даже не стерпит. Веселков, говорит, замолчи или продолжай урок за меня. Котелок у меня, в отличие от других, плотно набит мозгом. Вернулся я в часть и сразу же в передовики вышел. С доски Почета не слезаю. Сижу, как прибитый гвоздями. Такого, как я, в части еще не бывало. Мой старлей гусаком ходит, гордится, а другим не нравится, что я самый наилучший. Контры пошли. Ну, старлей видит такое дело, вызывает меня и говорит: "Давай учись на электрика". Году не прошло, вот он я - высоковольтник. Ну, тут опять та же картина. Я весь на виду, а другие в хвосте. Отсюда... Теть, плесни еще.
- Да будет...
- А вот еще выпью, тогда, может, и будет. - Он взял из ее руки бутылку и налил в стопку. Выпил. Откусил пол-огурца.
- Да ты чего мясо-то не ешь? Простынет.
- Все будет сделано... в свое время. Да, так я о чем... А, вот, значит, я самый лучший. Ну, ясно дело, мне дают самые ответственные задания. А мне что? Раз-два и рапортую: "Ваше приказанье выполнено!" Только так. Иначе никак! Но однажды промашку дал. Пренебрег техникой безопасности. И тряхнуло меня на все пятьсот восемьдесят вольт. Пять дён пробыл в бессознательном состоянии. На шестой слышу - возле уха что-то жужжит. Открываю глаза, вижу: молоденькая такая стригальную машинку тянет к моей голове. А у меня чуб. Во какой был! - Парень махнул рукой, показывая, какой у него был чуб. - Красота! Я его на левую сторону клал. Третий год службы. Ясно? А она машинку к чубу. Тут я внезапно речь обрел. Заявил, чтоб не стригла. А машинка жужжит. Электрическая. Вот тут, возле...
- Господи! - ахнула старуха.
- Ага... Тогда я кулаком по тумбочке. Она тут же с лица сошла, но руку все равно ко мне тянет. Заданье У нее такое. Ну, тут я не стерпел. Вскочил. Ага? Она бежать. Я за ней...
- Ну, артист! Прямо Райкин, - всплеснула руками хозяйка. - Вот артист-то!
- Ты слушай дальше, - еще больше воодушевился парень. - Она визжить! - уже подлаживаясь под Райкина, продолжал он. - Визжить. Больные, какие были в палате, в хохот. Кричат: "Лови ее, Колька, давай, щупай!" Так? - Колька, не глядя в стопку, плеснул в нее из бутылки. - Ага, она, значить, бегить. Хи-хи-хи! Я за ней. Цоп за халат. По швам. Так? Ну, убегла. Сидим, хохочем. Больные, которые на поправку, народ веселый. Ага... Ладно. - Он опрокинул стопку в рот. С силой выдохнул. - Ну, теть Степанида, зверь у тебя, а не вино, огонь! Далее, входит старичок профессор. Вот вроде вас, - он ткнул в меня пальцем, - не старый, но в солидных годах. Очки на глазах, ага? Скрозь них на меня. "Здравствуйте, говорит, вы почему не желаете стричься?" Спроси по-иному, строго, изругай, набросься на меня, я бы в кусты. Ну а тут, вижу, он вежливый. А вежливых бояться нечего. Я на него с табуреткой...
Хозяйка в страхе покачала головой.
- Далее! - прикрикнул на нее парень. - Спустя время в дверь суется другой врач, помоложе. "Может, говорит, тебя выписать?" - "Давай", говорю. Сачковать мне некогда. Пришел в часть. Старшина не верит, думает - сбежал. Намеревается обратно отправить, под конвоем.
- Ой, Колька...
- Ага. Вижу такое дело, рванулся в мастерскую. Закрылся. Ну, им меня не взять. Закурил. Гляжу - на полу аккумуляторы. От неча делать давай их заряжать, чтоб доказать своему старлею, что не зря портянки ношу. Заряжаю. А ко мне в дверь стучат. Старшина требует, чтоб я впустил его. Боится, чтоб я чего над собой не учудил. Всяко бывает. Ясно? Ну, я подал голос, чтоб он не расстраивался. Ушел. Только, говорит, не чуди. Тут я закурил. Бросил спичку. И на вот тебе - пожар! Бензин там, масла, ага. Чего делать? Давай аккумуляторы на улицу выбрасывать. Старлей прибегает. "Молодец!" - и руку жмет. Благодарность и отпуск в родные края. Помнишь, теть Степанида, как я гулял. - Он еще плеснул и выпил.
- Ох и баламут ты, Колька. Весь в батьку: покойник другой раз до слез рассмешит...
- Тут, папаша, я тебе так скажу. Ты меня, конечно, извини за молодость лет, но каждый понимает жизнь по-своему. Вон, говорят, Лермонтов, был такой человек, умер, не дожив до тридцати лет. Так?
- Так, - сказал я.
- Во, я все знаю, отец. Ты только молчи и слушай. Тут главное - сироп. Ясно? - Он быстро хмелел, хозяйка это заметила и отобрала от него бутылку. - Значит, все? - горестно воскликнул он. - Только ведь вот какое дело, теть Степанида, тогда не надо было начинать. Это не в моей натуре. И уж коли начала, так давай продолженье.
- Хватит, хватит, - прижимая к груди бутылку, сказала хозяйка.
- Эх ты! А ведь я тебя уважаю. Вот сдохну, если вру. Никого нет лучше тебя. Хоть всю деревню обойди. Думаешь, вру? Папаша, ты веришь мне? Ну, скажи вот ей, веришь мне?
- Верю, - чтобы отделаться, сказал я.
- Во, видишь, верит!
- Да откуда он тебя знает, чтоб верить? - сказала хозяйка.
- А это мы сейчас выясним. Ты почему мне веришь? - строго спросил меня парень.
- Я привык людям верить.
- А откуда ты всех знаешь, чтоб всем верить? А сколько дерьма среди них, это ты знаешь? А Мишку Мигунова ты знаешь? Ведь он же гад! Что ж, ты и ему будешь верить? - Парень сощурил глаза и зло уставился на меня. - А может, ты сам есть дерьмо! Чего молчишь-то?
Я встал, собираясь уйти.
- Нет, ты постой! Кто ты таков? Попрошу предъявить документ!
- Ладно дурака-то валять, - сказал я.
- И то верно, чего ты к человеку придираешься, - сказала хозяйка.
- А откуда ты знаешь, что он человек? А я тебе докажу, что он никакой не человек! - Парень встал и с хмурой улыбкой, в которой накалялась жестокость, поглядел на меня. - Где нам лучше продолжить разговор, здесь, или, на улице, или в сарае, где свиней режут? А? - И он сунул руку, чтоб схватить меня за лицо.
Когда-то давным-давно я занимался джиу-джитсу. Я и не думал применять болевой прием, но уж так получилось, неожиданно даже для меня... В избе раздался вскрик, и парень тут же рухнул на колени.
Ошарашенный, он поднял ко мне растерянное лицо.
- Ну, папаша, так нечестно... Я к тебе по-свойски, а ты... - и неожиданно взорвался, закричал: - Что же ты наделал, гад ты этакий! Чуть руку не сломал!
- А ты не лезь, - засуматошилась хозяйка, - коли не знаешь человека, так чего лезешь. Можа, у него нож... А ты тоже, не знаю как тебя, зашел молока испить, испил, а теперь уходи... Ишь, чуть руку не сломал человеку. Будто не видишь, выпил парень, ну задается малость, велико дело, так надо чтоб увечье нанести. Ведь ему работать надо рукой-то...
Парень качал руку и плакал пьяными, щедрыми слезами.
- Да ведь он же хотел ударить меня, - сказал я.
- Хотел, да не ударил, а ты уж и руки распускать. Уходи. Пошел, пошел...
- Сволочь! - плакал парень. - Мне, трактористу, руку ломать, а? Теть Степанида, а? За что?
- Уходи, уходи, - махала на меня рукой враждебно хозяйка, - ну-ко, чуть парня не покалечил...
- Гад, а? Гад! - плакал парень.
Я хотел было уплатить за молоко, но хозяйка отшатнулась от меня, как от чумного.
- Иди... Иди!
1976
ВСТРЕЧА НА ДЕРЕВЕНСКОЙ УЛИЦЕ
Да, с тех пор как ушел Савелий Парамонов в армию до войны, так и не бывал на родине. И никогда бы не приехал, если бы не сестра, единственная изо всей близкой родни. Отец и мать давно ушли в иной мир, он уже и не вспоминал их, а если и приходилось говорить, то без боли и сожаления. Был еще брат, но он тоже умер, так что и о нем редко вспоминалось. Сестра же все время как бы стояла рядом, хотя и не думалось о ней. Но он знал - существует, и от этого в закоулках его памяти была и деревня, в которой он родился и вырос, и речка, и поля, и луга - он помнил их. Помнил и дом, в котором провел детство и юность, - словом, помнил все. И тем грустнее стало, когда увидел все это спустя не то что сорок пять лет, а спустя всю жизнь. Да, так точнее, именно всю жизнь.
Все изменилось, и одновременно все осталось таким, каким и покинул. Такими же были поля с перелесками, будто и не выросли кусты, такой же была Лужанка с ее болотистыми низкими берегами, с кувшинками, с тихим водокруженьем в заводях, таким был и дом, хотя теперь он был обшит вагонкой, покрашенной в зеленый цвет. Двор нисколько не изменился, все такой же - с крапивой по забору, с лопухами у стен сарая и с выбитым пятачком посередине, где не росла трава, с курами, вечно добывающими корм, даже там, где его и нет, с кошкой, медленно переходящей двор. И солнце, которое, казалось, никогда не покидало землю его родины. Словом, все было издревле знакомым.
Но не было многих из тех, кого знал Савелий в юности. Зато было много таких, кого не знал. Они проходили мимо. Им до него не было никакого дела. Но это не трогало. С чего бы им на него пялить глаза.
Появилось и новое, чего не было раньше. Кирпичное здание, где помещалось правление колхоза, фермы под крышами из серого шифера, клуб - такой же, какой он видел, когда показывали по телевидению богатый колхоз, - двухэтажное красивое здание. Гараж. Механическая мастерская. Но это новое даже и не мешало, потому что Савелий искал и находил именно то, что было памятно, и каждый раз, видя свое старое, удивленно улыбался, поражаясь тому, что сохранилось оно, осталось таким же, каким и было.
Из однокашников встретил только двоих - Андрея Круглова и Федора Харитонова. Но это были старики куда дряхлее его. К тому же Андрюха был без ноги, потерял ее в войну.