Первенцев Аркадий Алексеевич - Огненная земля стр 9.

- Если с огнем сравнивать, то… есть у нее огонь, но… какой‑то не тот, - бенгальский. Да, бенгальский, - раздельно произнес Звенягин. - Горит, блестит, красиво! А даже папироски не Прикуришь. Один холодный блеск россыпью.

- Молодая же она совсем.

Звенягин встал, откинул голову, глаза его сияли.

- Ах, все пустое. Курасов, не прогадай. Нашел хорошую девчину, женись.

Курасов смутился, искоса посмотрел на Таню.

- Павел Михайлович, может быть, перейдем на другой курс?

- Говорите, говорите, Павел Михайлович, - попросила Таня.

- Да что мне говорить? Вы вот думаете, я не знаю, чего вы к Баштовым зачастили? Учитесь семейной жизни.

- Да ничего подобного, - смутился Курасов.

- На вашем месте другие бы сейчас где‑нибудь у кустов обнимались, целовались, а вы на огонек к семейным людям. А вот цветы надо было догадаться привезти и Ольге!

Звенягин подошел к чуть повядшим розам, гладиолусам и астрам, расставленным на тумбочках и на комоде, наклонился над цветами.

- Мы и принесли Оле, - вмешалась Таня.

- Ты принесла, а не он… А тебе кто? Курасов. Вез из Батуми, знаю. Необычайное происшествие на флоте: морской офицер в здравом уме и твердой памяти везет из Батуми в Геленджик цветы, в пути ухаживает за

- Неужели это так необычно? - спросила Ольга.

- Необычно. Если бы Курасов утопил подводную лотку и то меньше бы говорили. Так вот, Татьяна, распишем вас, как говорится, в том же самом Геленд- жикском загсе, куда водили мы наших Баштовых. Я принимаю Курасов, ее в свой дивизион. Муж и жена должны быть вместе. Уйдешь, Татьяна, из госпиталя от своего начальника Рудермана?

- Я и так уйду от Рудермана.

- Послушаем, - склонив голову набок, сказал Звенягин, - каким образом? Опять через забор?

- К Букрееву уйду, в батальон… Я хотела сразу перейти в батальон, но Тузин мне не нравился.

- Так, так, продолжай.

- Тузин не нравился. Такой это раскисший сухарь, а Батраков вообще женщин ненавидит.

- Точно, - подтвердил Звенягин.

- Букреев, судя по словам Анатолия, хороший человек. Вот к нему пойду и попрошусь.

- К Букрееву? Тут надо померекать.

- Я была в морской пехоте. На перевалах была, зимой.

- На перевалах! На перевалах матросы бились на земле, а ты позади раненых перевязывала, - строго начал Звенягин. - А морская пехота в десанте совсем другое. Спроси у Ольги, что это значит. Ты знаешь, как немцы побережье укрепляли? Так вот, Татьяна. Повоевала ты достаточно. Кончится война, будете примерными женами, детей будете рожать, бросите автоматы, пистолеты и займетесь своим делом.

- Рано еще об этом говорить, - возразила Таня. - Рано.

- Сами мы с врагом справимся. Ты еще ни одного ребенка не родила, а в десант… Ты должна испытать чувство материнства…

Таня порывалась что‑то сказать Звенягину, но, видимо, сдерживалась. Щеки ее горели.

- Прости, если что не так, - сказал Звенягин, - и давай поставим другую пластинку. Нет, я хочу продолжать разговор. Если хотите знать, если хотите знать…

- Ну, ну… хотим знать.

- Я уже имела ребенка, Павел Михайлович, - выпалила она.

- Имела? - Курасов нахмурился.

- Вот оно что, - Звенягин шутливо почесал затылок. - Как же это так?

- У меня был муж, военный командир. Он был убит под Москвой. Ребенок мой с мамой.

- Мама где? Что же ты молчала до сих пор! - воскликнул Баштовой.

- Мамы нет и нет… ребенка. Не спрашивали, и молчала. - Таня охватила лицо руками и по пальцам потекли слезы. Курасов усадил ее рядом с собой, и по его лицу было заметно, что он не знал, как ему держаться.

- Вот такие дела! - Звенягин покряхтел. - Растревожили раны.

- Что с мамой все же? - спросил Баштовой, присаживаясь к Тане. - Умерла, что ли?

- Не знаю. - Таня отняла руки от лица. - Мама была в Новороссийске, а потом неизвестно где… Когда мы вошли в город, там была всего одна женщина, на Анапском шоссе. Я сразу поехала туда. Это была чужая женщина. Мамы не было…

Таня рыдала. На лице Курасова выступили красные пятна. Баштовой поправлял фитиль лампы, искоса посматривая на Звенягина.

- Да… - Звенягин подошел к Тане и положил руку ей на плечо. - Может быть, мама где‑нибудь на Кубани? Искала?

- Искала, не нашла. - Таня всхлипнула. - Не нашла. Ее, наверное, угнали в Крым. Она старенькая и маленький ребенок…

- Ну, плакать перестань, Таня. А надо было раньше сказать обо всем. Тому же Курасову сказать. Мы высаживали десанты на Тамани, перехватывали караваны, знали бы, искали бы твоих. А теперь что? Надо ждать, пока освободим всю Тамань. А на Тамани не будет - в Крыму найдем.

Таня отняла руки от лица.

- Не хотела говорить. Теперь сказала. И не могу я здесь сидеть спокойно. Потому и хочу опять в морскую пехоту.

- Твое дело, Таня, - строго сказал Звенягин. - Оспаривать твое право не стану. Хотя бы не советовал все же. Матросы ворвутся в Крым и без тебя.

- Я попрошусь к Букрееву.

- Ладно, разве вас, женщин, переспоришь?

Звенягин посмотрел на часы.

- Ого, мы заболтались! Мои матросы, видать, позябли. У них‑то самоварчика нет. До свидания, хозяева. Ты, Курасов, можешь оставаться. Ольга, будь здорова.

Звенягин надел плащ, застегнул все пуговицы. Попрощавшись с Таней, он вышел вместе с Баштовым на крыльцо.

Небо прояснилось еще больше. Были видны припавшие к хребту утренние Стожары, Большая Медведица перевернула свой ковш у тяжелой и сытой, почти неподвижной тучи. На ближних ночных аэродромах вспыхивали и гасли голубые лучи посадочных прожекторов. Звенягин прислонился к замшелому столбику крылечка.

- Вот, Иван, сколько всякого, и хорошего и плохого, в этом мире, - тихо сказал Звенягин. - Меня эта сцена с Татьяной разволновала. Что жизнь? Как тот вон прожектор: засиял на миллион свечей и потух. Сегодня Таня всхлипывала, и припомнилась мне моя мама. Не мать, а именно - мама. Она старенькая у меня, Иван. В Ставрополе живет. Ждет меня день и ночь. Пишет - умывальник медный ежедневно чистит для меня. Думает, вероятно, что мы очень грязными с войны придем.

- Она не ошибается, Павел.

- Ошибается. Кто вернется, тот вернется с войны с чистой душой. А знаешь, хотелось бы вернуться. Помню свой Ставрополь, дожди весенние, теплые, по бровкам па Лермонтовской улице вода несется. А ты, сопливый, бездумный мальчуган, летишь и рад… - Звенягин придвинулся к Баштовому близко. - Ты знаешь, на сердце У меня, Иван, нехорошо, устал я как‑то. Чепуха разная ковыряется, ковыряется.

- Какая чепуха?

- Не стоило бы, но тебе, как другу, скажу. Ты веришь в предчувствия?

- На такой вопрос не решаюсь сразу ответить. Про себя не скажу. Но вот Куников верил, сам предчувствовал… Да ну тебя.

- Ты можешь себе представить, чувствую что‑то такое и я… плохое. Шел сюда с Тамани, выдержал свой сорок четвертый бой. Атаковали пикирующие. Чуть комдив Павел Звенягин овер–киль не совершил. Стал вот я задумываться, подхожу к критической цифре. Сорок четвертый, сорок пятый, шестой, но не может же так долго везти? Нет у меня сзади чертячьего хвостика!

- Зря ты такими мыслями голову себе забиваешь, Павел.

- Знаю, что зря, но Куников тоже предчувствовал?

- Вот сказал тебе на свою голову!

- Я вез его тогда в Геленджик с Малой земли раненого. Он яблоко просил тогда и воды. Ну в общем, конечно, прости меня, но, как с другом, хотел поделиться. Не думай, что я свой долг от этого хуже буду выполнять… Но человек есть человек. Проводи меня донизу…

Они спускались к причалу. Звенягин молчал. Краснофлотцы на малом катере, "каэмке", как называют его черноморцы, при появлении командира дивизиона вскочили. Звенягин, на ходу пожав руку Баштовому, прошел на корму. Вскоре тихая воркотня мотора затихла в направлении Солнцедара. Баштовой поднялся вверх по тропке. Его ожидали жена и Таня.

- А где Курасов?

- Он куда‑то ушел, - тихо ответила Таня. - И пусть уходит…

- Вы что с ним не поцарапались ли?

- Как будто нет, - уклончиво ответила Таня и первая пошла к домику…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Майор Тузин сдавал батальон. Хотя с Букреевым они были давние сослуживцы, Тузин вел себя подчеркнуто официально.

- Ты на меня в обиде, Тузин?

- Дуй, дуй до горы, - просипел тот.

Что означала эта фраза, объяснить, конечно, было

- Вот еще пэ–тэ–эры, - небрежно бросал Тузин, - грозное оружие. Одиннадцать штук с комплектами патронов. Фляг четыреста тридцать.

- Людей, давай людей. Имущество уже Баштовой принял.

- Людей? - Тузин засунул ладони за пояс и изпод своих опухших век смотрел на Букреева с явным недоброжелательством. - Читай списки…

- Может, дадите кому‑нибудь характеристики, товарищ майор? - спросил Букреев, раздражаясь. - Многих я не знаю - влились новые люди.

- Мои характеристики - дым из трубы. Не хочу даже голову ими тебе забивать. Похвалишь кого‑нибудь, присматриваться начнешь: почему Тузин хвалил? Не хочу карьеры кое–кому портить.

- Ну, тогда… Я разберусь здесь с начальником штаба и… если будете сегодня нужны, позовем, товарищ майор.

- Можно итти, товарищ капитан? - с издевкой спросил Тузин.

- Да.

Тузин, повернувшись через левое плечо, вышел из штаба, нарочито печатая шаг. Букрееву было неудобно перед Баштовым.

- Будто его подменили, - сказал он смущенно, - ведь был неплохой командир и товарищ.

- Вы разве не заметили, товарищ капитан, он выпил, - сказал Баштовой.