- Сейчас шулюм замостырим, - объяснил он. - Такую затируху, что ложка дубом стоять будет!
От сознания пустоты, разверзшейся на месте обретенной было опоры, от вызванного этим ночного кошмара оставался осадок. Все та же обида на судьбу вылилась в болезненное раздражение. Раздражало все, даже Фиксатый, хотя тот вернулся, чтобы накормить, спасти, подставить плечо. И геолог брезгливо поморщился.
- Саша, вы очень хороший парень, - сказал он и споткнулся, не желая говорить резкостей, - но воровской жаргон я просил бы вас не употреблять. Вы что, забыли родной язык? Такой национальности - вор - нет.
- Повело… - начал было Фиксатый и вдруг махнул рукой, сдаваясь. - Кончики! Постараюсь, батя…
- Меня зовут Петром Сергеевичем.
Фиксатый отвернулся, перебарывая желание огрызнуться. Наконец буркнул:
- Есть…
- А впрочем, я действительно гожусь вам в отцы, - невесело усмехнулся геолог и примолк, задумался.
Мысль, заставившую его умолкнуть, еще нельзя было назвать мыслью, - ей не хватало четкости. Она походила на струю теплого воздуха, что течет, зыблется в поле зрения, размывая чужие контуры и не имея своих.
Петр Сергеевич не смог бы сказать даже, из чего складывалось чувство, толкнувшее на раздумье. Какие нити связали это чувство со словом "отец", почему устыдился этого слова, как будто поймал себя на хвастовстве.
Связь была.
За словом "отец" стояла подсознательная уверенность в праве на сыновнее уважение, в образцовости собственных поступков. Неожиданное возвращение Фиксатого заставило геолога подумать, заслуживает ли он уважения и забот.
Впрочем, черт побери, неизвестно, чем руководствовался парень! Очень возможно, совсем не желанием "подставить плечо" для того, чтобы геолог Бородин смог уцелеть и донести до людей свою находку. Вряд ли беспринципный уголовник способен печься о других. Пришел, напуганный собственным одиночеством. Все ясно!
Но от совести нельзя отпихнуться, заговорить ей зубы.
Нет, не все ясно. Далеко не все! Вполне допустимо, что бригадир Фиксатый заботился прежде всего о себе. Подонку общества, вору, человеку без совести простительно это. Но ведь Петр Бородин не считает себя подонком, а тоже заботится только о себе. Плюет на тех, кто работал с ним, верил его выкладкам. Что ему до Родины, до ее нужд? Он хочет ставить условия своему народу, видите ли? Продавать, торговаться. Что же, Петр Сергеевич, ты и впрямь достоин подложного паспорта, обещанного тебе!
Забыв, что рассуждает про себя, он испуганно посмотрел на Фиксатого, не подслушал ли тот его рассуждений?
Фиксатый неторопливо попыхивал ядовитой самокруткой. Встретясь взглядом с геологом, так же неторопливо заговорил:
- Конечно, волынить некогда. Только ноги вам внатуре, короче говоря - в самом деле, подлечить надо. Тут есть еще одна халупа, она получше этой. Переберемся туда, пожалуй… На недельку… А покудова давайте ешьте…
Вор, подонок заботился о нем, ради него задерживался, рисковал!
А он - он беспокоился об авторстве, о заявочном столбе на славу. Позор!
Мысль обрела контуры, стала четкой.
- Видите ли, мы… - геолог сделал нарочитую паузу, подчеркнув "мы", - мы с вами не имеем права задерживаться. Понимаете, Саша, мы наткнулись на месторождение железа - крупное, промышленного значения. Не так далеко отсюда давно обнаружен уголь. Это значит, что тут выгодно строить металлургический комбинат. После войны страна еще очень нуждается в металле. Нам с вами нужно поторопиться, чтобы до снега здесь смогли провести глубокую разведку…
- Так… - Фиксатый с некоторым уважением посмотрел на собственную тень, медленно текущую по земле. Первый раз в жизни он, кажется, был причастен к большому делу, не предусмотренному в уголовном кодексе. Помолчав, спросил: - А ноги?
- Придется терпеть…
Впереди снова имелась цель. Ради нее можно поступиться своими обидами, авторством открытия, чем угодно. Разве важно, кто именно сработает обсидиановый топор? Важно, чтобы топор послужил людям!..
Фиксатому довелось узнать подлинную цену слова "терпение".
Они не отошли десятка километров от избушки, когда начался дождь. Тропа вела через густолесье, тучи обкладывали небо как бы тайком, вершины пихт скрывали от глаз их недобрые замыслы. Дождь полил неожиданно, начав с одиноких капель и кончив затяжным ливнем. Одежда беглецов промокла насквозь. Ватные чуни Петра Сергеевича набрякли, стиснув изъеденные язвами ноги, гирями повисли на них. И все-таки Петр Сергеевич заставил Фиксатого пройти мимо второй избушки - пройти, даже не перекурив под крышей.
Тьма догнала их в молодом ельнике, где невозможно было развести костер: мокрая хвоя не желала разгораться, а если огонь и вспыхивал, то умирал сразу же. После нескольких неудачных попыток вышли спички, с трудом сохраненные Фиксатым от сырости. Лязгая зубами, оба жались друг к другу, прикорнув под негустой елкой. Она даже не пыталась оберегать их от дождя. А дождь лил и лил, словно осень воцарилась уже, прогнав лето. И всю долгую ночь молодой и сильный человек учился терпению у слабого, пожилого.
- Обсушиться бы… - робко помечтал он под утро.
- Ни к чему, опять вымокнем, - равнодушно уронил Петр Сергеевич, первым поднимаясь на ноги…
Дождь перестал, потом запылил мелкой пронзительной изморосью. Костер развести все-таки пришлось, чтобы нагреть воду да разболтать в ней несколько горстей муки. Без этого даже ноги младшего отказывались повиноваться.
- Батя, Петр Сергеевич, - подмигивая, обратился к спутнику Фиксатый, когда пища и огонь помогли языку обрести былую подвижность, - ска́жете, из меня не получится натуральный геолог?
Тот, кого он спросил об этом, перематывал мокрые портянки. На мгновение он подумал, что босяк хочет услыхать похвалу своей выносливости, мужеству - следует отвечать утвердительно, как отвечают в таких случаях играющим в героев мальчишкам. Но какой-то странный, необычный отсвет в глазах парня смутил его. Он ответил всерьез, так, как думал:
- Вряд ли, для этого нужно знать очень многое. Но коллектора-практика я сделал бы из вас за один сезон в поле, думаю… Конечно, при наличии вашего желания… Пришлось бы потаскать и рюкзак с образцами.
- Угу… - Скорчив презрительную гримасу, Фиксатый умолк и начал подсушивать клок намокшей газеты, чтобы свернуть папиросу…
В пасмурную погоду представление о времени всегда теряется. Оба могли бы поспорить, что день в самом разгаре. А когда ветер неожиданно разогнал низкие облака, солнце уже падало книзу, вершины сосен с трудом удерживали его от падения. Фиксатый с надеждой посмотрел на светлеющее небо:
- Может, без дождя заночуем… Компас бы нам теперь, да? Чтобы прямиком, а то шибко тропа крутит…
Петр Сергеевич покачал головой.
- Тропой идти легче. Да и не помог бы компас в таких местах. Слишком много железа. Существует специальный термин - магнитная аномалия…
- Угу, - снова только и проронил Фиксатый.
Тропа снова завела в густой, не просохший после дождя пихтач. Поюлив между валежинами, выбралась в бор на северном склоне сопки. Взбираясь все выше по косогору, сосны разошлись редколесьем и словно остановились вдруг, робея забраться еще выше - в небо. Беглецы дошли до самых передних - на краю обрыва. Небо было вверху и впереди них, снизу и впереди отсвечивала багрянцем заходящего солнца не имеющая в сумерках края вода.
- Море - священный Байкал? - спросил Фиксатый.
- Ангара, - ответил Петр Сергеевич и пояснил: - Река.
Солнце скатилось по лохматой сосновой ветке и упало в воду, не зашипев почему-то. А с противоположной стороны на мир наплывала темень.
Когда она вплотную надвинулась на берег, под обрывом засветился дотоле незаметный костер. Петр Сергеевич первым увидел его.
- Люди! - радостно вскрикнул он.
- Люди? - испуганно отшатнулся его спутник.
Геолог нащупал ногой тропу, круто убегающую вниз, к огню, и решительно двинулся по ней. Фиксатый с не меньшей решительностью заступил дорогу.
- Люди же там, Петр Сергеевич! Куда вы?
Рука, которой он не посмел противиться, отодвинула босяка в сторону.
- К людям, Саша! Нельзя иначе…
Несколько мгновений Фиксатый слушал, как осыпается потревоженный геологом песок, стучат, обрываясь с тропы, камни да камешки. Теперь уже босяк чувствовал себя слепцом, придавленным к земле темнотою бескрайней ночи. Прочь уходил зрячий, а Фиксатый впервые в жизни испугался своей слепоты, хотя и считал ее только ночной тьмой.
- Петр Сергеевич!.. Петр Сергеевич, я с вами!..
Камни внизу перестали падать. Рискуя сломать голову, сорваться с кручи, босяк заторопился вслед за геологом.
Первыми у костра всполошились собаки.
Две или три, не видимые в особенно густой рядом с огнем темноте, они захлебывались озлобленным, хриплым лаем. Черные силуэты людей, очерченные оранжевой каймой, заколебались, выросли, загородили костер.
- Кто там?
- Здравствуйте, - сказал Петр Сергеевич, выйдя в зыбкую красноватую полутьму около огня.
- Здравствуйте… - басом пророкотал один из силуэтов и скомандовал кому-то: - Сидор! Припали берестину да посвети, что за люди.
Береста вспыхнула, заплевалась голубыми искрами, освещая и слепя пришедших. Несколько мгновений длилось молчание, нарушаемое лишь треском огня да взбрехиванием неугомонных собак.
- Та-ак… Сидор, подай-кось ружье… - протянул тот же бас. - Беглые?
Вопрос прозвучал как выстрел. Петр Сергеевич, подслеповато щурясь, шагнул на голос.