- В ужасно глупую историю я попал, - следя взглядом за шариком, сказал он. - В такое глупое положение, что глупее и не придумаешь. Отыскал я в управлении кое-кого из старых друзей, а они мне и сказали, что у Ольги якобы был приятель, ну, тот самый капитан Рукавишников. Представляете, каково мне было? Просто не знал, куда от стыда деться, хоть сквозь пол проваливайся...
- Тебе же сказано, что Ольга с ним только день и была знакома, - рассердилась бабушка.
Отец, похоже, не очень-то ей поверил.
- Эх, в Ленинград бы ее на годик, - вздохнул он, - так небось на всю жизнь отпало бы желание с кем-то там по закоулкам встречаться, а то, понимаешь ли, мучаются тут ленью...
- Ольга... и ленью, - изумилась бабушка и прикрикнула: - Думай, что говоришь!
- Да ладно... - поморщился отец. - Дело, в общем, не в этом. Капитан написал ей письмо, в котором указывал, на некоторые недостатки наших танков. Ну, написал, черт с ним, но зачем Ольга всем об этом рассказывала? Да еще, - дальше отец проговорил так, как если бы процитировал где-то прочитанное, - со злорадством.
Тихо охнув, бабушка прижала к щекам ладони:
- Коля, господи, что за бред?
- Если бы бред... - отец подтолкнул ногтем остановившийся хлебный шарик и стал наблюдать, как он катится дальше.
Лицо у бабушки пошло пятнами:
- Откуда эта ерунда... эта... эта... сплетня появилась?
- Письмо пришло в управление. Еще в письме написано, что капитан говорил Ольге, что у нас все равно мало танков, чтобы с немцами воевать. И Ольга якобы с ним соглашалась.
Смутное воспоминание о каком-то похожем разговоре мелькнуло у меня в голове, но я был так встревожен, что не мог сосредоточиться и сообразить, вспомнить, где и когда я слышал что-то подобное.
А бабушка прямо-таки застонала:
- Чепуха же все это, Коля, пусть они как следует выспросят того, кто написал письмо.
- Письмо анонимное...
- Так надо найти того, кто писал. Разве нельзя найти?
- Для этого надо большую работу проделать, а ребята, я посмотрел, и так замордованы: их же в тылу мало...
- Они замордованы, так, значит, и с другими можно... не разбираясь, - потерянно сказала бабушка.
- Обещали во всем разобраться внимательно. Есть тут кое-что интересное... Разберутся - и мне напишут, - ответил отец и покачал головой. - Ну, Ольга... Ну, Ольга... Кто бы мог подумать?
Бабушка вдруг схватила тарелку и с размаху бросила ее на пол.
- Дурак ты - и говорить с тобой не хочется! - выпалила она и заспешила в соседнюю комнату.
Отец посмотрел на осколки, покачал головой и сказал мне:
- Принеси веник.
Вдвоем с отцом мы навели в комнате порядок: подмели пол, собрали со стола посуду и помыли ее. Отец расспрашивал, как мы жили все эти годы. От всего только что случившегося в голове у меня все перепуталось: настоящий ералаш был в голове, и рассказывал я невразумительно, с пятое на десятое, но он слушал очень внимательно; особенно оживился отец, когда я заговорил о наших соседях, о Яснопольских - заинтересовался, выпытывал подробности... А что я мог тогда рассказать? Кажется, плел что-то о Кларе Михайловне, о ее окурках на железном листе у печки, опять вспомнил, как ел Самсон Аверьянович картошку, держа за хвост убитую мышь, как мышь эта покачивалась над полом, а на ее шерстке запеклась кровь... Несущественную чепуху я нес, но - странное дело - отец заметно повеселел.
- Любопытно было бы пощупать этого крысолова, - жестко усмехнулся отец и даже так потер пальцами, как будто и правда пробовал что-то такое на ощупь. - Жаль - времени нет...
Вечером отец опять достал из чемодана бутылку водки. Они с Юрием сидели за столом и курили; отец сказал ему, что побывал в управлении, и сердито добавил:
- Понимаешь ведь, как иногда жестоко на нас отзывается всякая безответственная болтовня? Кровью оборачивается.
- Понимаю, - кивнул Юрий и твердо добавил: - Но я уверен, что Ольга нигде ничего не болтала. Разве ты ее не знаешь? Со мной говорила, верно. Но я сам эти танки делаю и знаю их до последнего винтика - какие уж тут секреты... Да и пушки на танках давно стоят другие.
Отец с досадой пристукнул кулаком по столу:
- Капитан еще этот, Рукавицын, под ногами путается.
Юрий развел руками:
- Этого я не знаю. Ничего не могу сказать.
Вскоре к столу подсела Аля, потребовала:
- Налейте и мне водки, что-то муторно на душе.
С отвращением поцедила водку сквозь зубы и отставила стакан подальше.
- Тебе, Николай, обязательно надо повидать Ольгу, - сказала она.
Отец заупрямился:
- Не пойду.
- Как знаешь... - Аля нахмурилась. - Смотри.
- Поверь, не могу я ее сейчас видеть. Вот разберутся во всем... Напишут мне. Тогда и будем думать, как жить дальше. Ребята обещали, я им верю.
- А Ольге не веришь, - усмехнулась Аля. - Ну, смотри сам...
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
1
Тяжело досталась мне зима, наступившая вскоре после того, как уехал отец. Даже в тихом, спящем доме, в нашей теплой квартире с деревянной лесенкой и комнатами наверху о пяти окнах стало жутковато и холодно сидеть в мягком уютном кресле: прошлое навалилось с такой же тяжестью, как один сон в детстве после лихой мальчишеской выходки... Тогда днем, зайдя в гости к приятелю, я поспорил с ним и прошел - просто так, ради забавы - по узкому карнизу под окнами шестого этажа от одного угла дома до другого и обратно. И ничего... Только пальцы на руках немного подрагивали да ощущалась слабость в ногах; ночью же все это приснилось заново, и я проснулся от ужаса - лежал весь в поту, а сердце, казалось, готово было вот-вот лопнуть.
Зимой я два раза в неделю, в те дни, когда матери разрешались передачи, вставал в пять утра. В доме все еще спали, а я уже топал по холодному полу в кухню и там, чтобы прогнать сонливость, долго плескал в лицо ледяную воду из крана.
Едва я закрывал за собой дверь прихожей, как в стылых сенях охватывала глухая тоска. Запыленная электрическая лампочка под потолком светила тусклым светом, за небольшим оконцем почти всегда завывал ветер - зима, как назло, была вьюжной, - стекла в оконце дребезжали, а на подоконнике и у порога наружной двери белыми горками поднимался снег. На крыльцо за ночь наметало небольшой сугроб, и приходилось сильно наваливаться на дверь, чтобы ее открыть; от сухого снежного скрипа по спине пробирал мороз, от холода замирало дыхание: казалось - ветер задул снег под одежду на грудь и живот.
Зажмурив глаза, я выскакивал вперед головой на крыльцо, словно бросался в темную прорубь.
На улице особенно мерзли руки: штопанные не раз варежки почти не грели, к тому же сетка с продуктами для матери путалась в ногах, мешала быстро идти, и я накручивал ее на запястье, отчего кисть быстро немела и мерзла так, что на глазах проступали слезы; я накручивал сетку на другую руку, а онемевшей кистью хлопал себя по боку.
Если идти городом, то до того тяжелого здания из красного кирпича за высокой и толстой стеной, куда я так часто бегал по утрам в ту зиму, пришлось бы петлять и петлять по улицам, поэтому я ходил по реке. Вблизи моста у центра города с берега к реке падала тропинка с углублениями в виде маленьких ступенек, выбитых каблуками; взрослые по этой тропинке почти никогда не спускались: по ней нельзя было идти шагом, она заставляла бежать, и чем дальше вниз, тем быстрее, так что ноги сами собой мелькали в воздухе, только чуть касаясь земли.
После моста река в городе берет все левее, обтекает небольшой островок, поросший высокими прямыми березами, - белые стволы берез видны издалека, и островок с моста даже в сумерки кажется светлым, - а дальше еще круче заворачивает влево, течет вдоль высокого берега и ныряет под второй мост, пониже первого и поуже, и под тем мостом как будто бежит быстрее; лет этак пятнадцать назад на реке между двумя мостами с муравьиным терпением работал земснаряд и расширил русло, очистил дно, подмыл берега... Постепенно оба берега реки оделись в камень, по ним вдоль всего течения поднялись большие дома, а там, где река заворачивает совсем круто, на обрывистом берегу построили еще и Дворец спорта - ступени его гранитной лестницы широким каскадом стремительно падают к самой воде. Дворец и новые дома за ним закрыли собой то тяжелое здание, но раньше оно было доступно взору и ветру со всех сторон.
Тропинка сбрасывала меня далеко на заснеженный лед, я прыгал по нему, пытаясь остановиться, с трудом задерживал шаг и приседал, отыскивая тропинку дальше - она слабо рыжела в темноте, но случалось, что ее задувало снегом. При сильном ветре на реке было как в бескрайней степи, где очень просто можно сбиться с дороги. Протирая глаза от снега, я часто наклонялся, находил приметы тропинки и сначала ставил себе задачу - добраться до островка с березами. Однажды даже шел до него по снегу в одних носках: я загадал тогда - если вытерплю, дойду так до островка, то мать вернется домой к Новому году; потом у меня долго горели обе стопы, но я гордился, что выдержал испытание, не надел валенки.
По островку тропинка вилась меж стволов берез, я пересекал островок и на другой стороне высматривал огни того тяжелого здания: над высокой каменной стеной фонари горели всю ночь.
Хотя я приходил рано, но возле закрытой пока двери в помещение, где через маленькое окошечко в стене принимали передачи, уже толпились люди; какое-то время все молча мерзли на улице, затем дверь открывалась, люди с облегчением торопились в протопленную комнату с обшарпанными скамьями у стен и жались поближе к печке.
От сознания, что где-то рядом мать, меня охватывало сладостное предчувствие скорой с ней встречи. Ради этого я готов был каждое утро бегать сюда по морозу.