В глубине тихой улицы, пересекавшей, главную, недалеко от центра города стоял большой серый дом с забранными чугунной решеткой подвальными окнами - вдоль них день и ночь прохаживался часовой с винтовкой. В тот дом и надо было отцу. Нам совсем немного до него оставалось, я уже хорошо видел часового, на этот раз стоявшего на углу с приставленным к ноге прикладом винтовки, - на кончике штыка винтовки играло солнце, и штык казался особенно острым, вытянутым, - как нас обогнала легковая машина - старая черная "эмка", посеревшая у колес от дорожной пыли; машина вдруг так резко затормозила, что аж развернулась радиатором к середине дороги, высоко взметнув задними колесами скопившиеся у тротуара опавшие листья.
От резкого скрипа тормозов отец замер на месте и чуть осел телом на правую ногу, сделав мгновенное движение рукой к бедру, к висевшей там кобуре с пистолетом, но тут же опомнился и выпрямился, небрежно заложив руку за спину.
Передняя дверца машины распахнулась, на дорогу выбрался Иннокентий Петрович и пошел, улыбаясь, нам навстречу.
- Здравствуйте, товарищ Согрин. А я вас сразу признал. По сыну... Очень похожи, - секретарь райкома протянул отцу руку и кивнул в мою сторону: - С ним-то мы хорошо знакомы. Правда, подрос он немного со времени нашей последней встречи, но я его узнал, узнал... Как там Ольга Андреевна себя чувствует?
- Я ее не видел, так что ничего пока не могу сказать, - сухо ответил отец.
- Как так? Разве свидание не разрешили? Вам-то?..
Отец сказал:
- Я только вчера приехал.
- А-а... Вообще, глупая какая-то получилась история, сплошное недоразумение. Но я, знаете, очень протестовал... Когда потребовали сдать ее партийный билет, то сказал: нет уж, не выйдет. Не получится. А билет спрятал в сейфе, у себя в кабинете. Надежнее так, да и быстрее вернется к ней, когда все выяснится, - он посмотрел на отца. - Правда ведь?
Отец ничего не ответил: стоял, щурился и холодновато посматривал на Иннокентия Петровича.
- В обкоме партии меня поддержали, - продолжал Иннокентий Петрович. - Правда, с оговоркой: дескать, смотри, мол, - на твою ответственность.
Все так же холодновато посматривая на него, отец подергал за козырек фуражку, словно проверял - хорошо ли сидит.
- Я старый калач, тертый... Двадцать лет в партии, на разных работах бывал и думаю - редко когда ошибался в людях, - секретарь райкома почему-то стал нервничать и загорячился, но сразу же и успокоился, махнул рукой. - Вам-то что говорю. Вы Ольгу Андреевну лучше меня знаете...
Отец быстро проговорил:
- Мы с начала войны живем врозь...
- Как, как? Хм... Врозь, значит, живете? Понятно, понятно, - глаза у Иннокентия Петровича сузились и остро блеснули. - Понятно-о... Значит, врозь? Так, так... Однако мне пора. Будете у Ольги Андреевны, так скажите ей, что мы ждем ее в ближайшее время.
Возле машины он приостановился и еще раз посмотрел на отца:
- Так и передайте: ждем в ближайшее время. Если, конечно, у нее будете, - и сердито, сильным рывком открыл дверцу.
Едва машина тронулась с места, как отец опять нервно дернул за козырек фуражку, сильно надвинул ее на лоб:
- Кто это тут такой с расспросами приставал?
- Дак это, пап, секретарь райкома, где мама работает. Он к нам приезжал, когда она болела, - я для чего-то добавил: - Фокусы мне показывал.
Отец удивился:
- Фокусы?.. Какие еще фокусы? - И озабоченно проговорил: - Фокусник, так его... Чего ему от меня надо было?
Солдат на углу здания вытянулся, когда мы прошли мимо, а отец отдал ему честь.
Возле входа в серый дом он сказал:
- Погуляй с часок. Туда тебя не пустят. Да и нечего тебе там делать.
Его не было долго, и я на другой стороне улицы задумчиво пинал опавшие листья, скопившиеся у зеленого дощатого забора между двумя деревянными домами. Странно, но я тогда все еще был далек в мыслях от правды и, ожидая отца, мучительно гадал: что же случилось с матерью? Что же?.. Что же?.. Багровые, желтые, красные с прозеленью листья от слабого пинка легко взметались и завораживающим хороводом кружились над тротуаром... Игра листьев заинтересовала и часового на углу здания: засмотревшись, как они кружатся, он как-то по-домашнему, уютно, обхватил руками ствол винтовки и стоял, опираясь на нее, как на палку.
Но вот часовой испуганно вздрогнул и, посмотрев направо, выпрямился, вновь прижал винтовку к боку. Я тоже глянул в ту сторону и увидел отца. Он стоял у входа в здание, отыскивая меня глазами, а отыскав - резко мотнул головой, подзывая к себе.
Обратно к дому отец шел быстро, и я, еле поспевая за ним, почти что бежал.
По дороге он все подергивал за козырек фуражку и часто, быстро посматривал на меня с высоты своего роста: казалось - хочет меня о чем-то спросить, но никак не может решиться.
Уже совсем близко от дома отец глухо спросил:
- Скажи-ка мне. Э-э... а к вам часто в гости капитан один заходил? Танкист? - отец словно пересиливал себя, заставлял говорить, хотя делать этого не хотелось.
- Никто к нам не приходил, - ответил я, но тут сообразил, о ком он спрашивает. - Один раз приходил. Давно, еще в прошлом году. Летом. На параде танкистов мама ему финский нож подарила...
- Нож? Какой еще нож? - отец с досадой поморщился. - А раньше капитан у вас бывал? Или, может, ты его с матерью... встречал где вместе.
- Раньше я его никогда не видел.
Отец задумался, потом тихо сказал:
- Ты, конечно, мог и не видеть, не знать.
Помолчал и неожиданно грубо выругался:
- Вот ведь б... Разгребай теперь кучу дерьма голыми руками.
От испуга я ухватился за руку отца и так ее дернул, что он остановился.
- Где мама?! Что с ней?! - крикнул я прямо ему в лицо.
- Как то есть где? Арестована, в тюрьме сидит. Где же ей еще быть, раз арестована, - он удивленно посмотрел на меня, и глаза его расширились. - Ты что, не знал разве об этом?
Удивительное дело: взрослым я хорошо понимаю, что, именно узнав правду, и надо было по-настоящему встревожиться за мать, но тогда я, наоборот, вмиг успокоился - значит, действительно недоразумение и скоро все разъяснится.
Я даже недоверчиво хмыкнул:
- За что это ее вдруг взяли и арестовали? - и хитро прищурился, давая понять отцу, что если он темнит что-то, то меня не проведешь.
- В этом нам с тобой и надо разобраться, - усмехнулся отец.
Бабушка уже приготовила обед, и едва мы пришли, как принялась накрывать на стол - тарелки и ложки сильно побрякивали в ее дрожащих руках. Отец все молчал. Он достал из чемодана бутылку водки, налил чуть ли не полный стакан и залпом выпил, не морщась; отщипнул от куска хлеба корочку, пожевал и еще налил в стакан водки.
- Коля... - простонала бабушка.
- Ничего, мама. Ничего, - усмехнулся отец. - На меня почти не действует.
Бабушка осела на стуле и так посмотрела на отца, что я подумал: сейчас она на него накричит.
- Бог с тобой, Коля. Пей сколько хочешь... Я не о том. - Она подалась телом в его сторону. - Что с Олей, Коля? Ты узнал что-нибудь или нет? Скажешь ты мне наконец об этом?
Отец так отодвинул в сторону стакан, что водка выплеснулась на стол.
- Под следствием находится Ольга. За пропаганду в пользу немецкой армии... - он быстро глянул на бабушку. - Очень удружил ей капитан, ее приятель, как его там... Скворешников...
- Рукавишников, - поправил я отца.
- Он самый, капитан Рукавицын, - отец обиженно, будто его оскорбили, выпрямился на стуле. - Ольгин приятель.
- Ты что говоришь? - удивилась бабушка. - Какой он ей приятель, если она и знакома-то с ним была всего один день.
- Вы могли и не знать, сколько они знакомы.
- Да что с тобой, Николай, на самом-то деле? Знать, не знать... Да и при чем здесь Рукавишников этот, когда речь идет об Ольге?
- Он же ей недавно письмо написал, - насупился отец.
- Верно, писал, - бабушка ничего не понимала. - Затеряла Ольга куда-то это письмо.
- Об этом я и говорю все время. Она потеряла, а кто-то нашел письмо... Но дело даже не в этом. Главное, что Ольга кому только не лень рассказывала, что ей тот капитан написал. - А болтовня в тылу знаете во что там, у нас, обходится? В десятки человеческих жизней!
Он молча посидел, отсутствующе поглядывая куда-то в сторону, - словно подсчитывал в уме число убитых, - и спокойнее сказал:
- Вполне возможно, что теперь вот получит лет этак пять за пропаганду в пользу немецкой армии...
Лицо у бабушки посерело:
- Ты в своем уме? Какая пропаганда? Да как ты можешь... смеешь?! - она вдруг схватилась за сердце и стала клониться к полу.
Отец вскочил на ноги - стул за ним опрокинулся.
- Да успокойтесь вы, мама, - поддерживая ее, с досадой сказал он.
Но бабушка уже оправилась, села прямо и, стараясь унять дрожь в голосе, потребовала:
- Ты мне рассказывай все. Все, все... - она опять чуть не закричала на отца. - Все как есть рассказывай!
- Я и пытаюсь это делать, но вы мне не даете, - поморщился он, - то и дело перебиваете.
- Пока ты только чепуху городил, а не рассказывал.
Допив налитую в стакан водку, отец вновь отщипнул немного хлеба, но не бросил его в рот, а стал катать пальцами из хлеба шарик; катал и катал, а потом бросил шарик на стол, и он, подпрыгнув, покатился по клеенке.