Связав веревкой две хозяйственные сумки, мать перекинула их через плечо. Еще она несла чемодан и тянула меня за руку, а я с молчаливым упрямством сопротивлялся, мешая ей идти быстро, как испортившийся руль лодки: все поражало в родном городе, смутно знакомом - словно из полузабытого сна. Поближе к центру, недалеко от того места, где мы должны были свернуть на тихую, с высокими тополями улицу, я вспомнил, узнал многие одноэтажные и двухэтажные дома, но они как-то усохли, что ли, поблекли среди новых зданий - высоких, каменных - и стояли вроде бы не совсем на прежних местах, а чуть посунулись в стороны, точно те каменные здоровяки, разрастаясь, потеснили их своими мощными боками.
Вскоре за почерневшими деревянными домами в два этажа я увидел и вообще махину - раскинувшийся на длину квартала девятиэтажный новый дом; нарядный от свежей краски, дом надменно смотрел глазами-окнами поверх крыш деревянных домиков, а те, подавленные его высокомерием, униженно горбились к земле.
- Мам, они стесняются, - сказал я.
- Кто еще там стесняется? - она с досадой дернула меня за руку. - Что ты говоришь?
- Да вон те деревянные дома стесняются каменного.
- Как это дома могут стесняться? Опять фантазируешь... - сказала мать, но все же посмотрела в ту сторону и приостановилась, засмеялась вдруг с беззаботной радостью. - И верно - стесняются... Смотри-ка, смотри, как съежились и насупились...
Но тут же нахмурилась, строго поторопила:
- Пошли, пошли. Некогда отвлекаться.
Телеграммы мы не давали и нагрянули внезапно: прошли двором к высокому крыльцу, поднялись по рассохшимся ступеням... Бабушка заохала, у нее затряслись руки, она уткнулась лицом матери в грудь, зашарила рукой по воздуху, отыскивая меня, а отыскав - притянула к себе и долго не отпускала, прижав мою голову к боку так сильно, что у меня заболела шея. В доме открылись все двери: в прихожую высыпали бабушка Аня, Аля, Юрий, тоже заохали, завосклицали, а поодаль стояла жена Юрия, тогда еще незнакомая нам женщина с бледным, вялым после сна лицом; вокруг нас образовалась толчея - чемодан и хозяйственные сумки путались у всех под ногами.
Конец суматохе положила мать. Она решительно освободилась от бабушки, внесла вещи в комнату, открыла чемодан, взяла чистое платье, расческу и пошла умываться.
Из ванной она вышла принаряженной и даже вроде бы отдохнувшей: на причесанных волосах светлели капли воды, лицо посвежело, а морщины у рта, наметившиеся за долгую дорогу, разгладились.
Она сказала, что идет узнавать, не пришел ли для нее вызов в Ленинград, и попросила, чтобы обо мне, пока она ходит, позаботились.
- Да ты что это сразу с дороги, не отдохнув, побежишь куда-то, - возмутилась бабушка. - Ничего не рассказала... Как Коля? Как вообще там?
- Потом, потом, - отмахнулась мать. - Все еще расскажу.
Бабушка только и успела крикнуть ей вслед:
- Сумасшедшая!
Прихожая опустела. Бабушка ушла в кухню готовить обед, а я попал в руки к Але. В ванной комнате у стены возвышалась горка коротких и, похоже, до звона сухих чурок. Аля затопила колонку, нагрела воды и открыла на полную мощь оба крана - вода в ванне бурлила и пенилась. Аля окунула в воду локоть, пробуя, не слишком ли горячая вода, словно собиралась купать грудного младенца, а потом велела мне раздеваться. Я снял рубашку, майку и брюки, но снимать трусы при ней наотрез отказался, и она засмеялась:
- Э-э, да ты, дурачок, оказывается, уже вырос, большим стал. Ну да, ведь ты же закончил второй класс. А как учился?
- Хорошо я учился, - буркнул я, держась за трусы обеими руками.
- Раз ты такой большой, то и мойся сам, - сказала Аля и вышла, плотно прикрыв дверь.
Плюхался я в ванне долго - и нырял, зажав пальцами нос, в мыльную воду, и пытался плавать... Выбравшись, наконец, оттуда, еще ощущая, как к потной спине липнет майка, вышел в коридор и сразу почувствовал тошноту от голода - из кухни вкусно пахло жареным мясом и луком. Но обед еще не был готов, и я, сглотнув слюну, прошел в комнату, куда мать занесла вещи. В ней никого не было, тогда я открыл дверь в соседнюю комнату, увидел там Алю и страшно удивился тому, что она кормит с ложечки розового младенца, сидящего у нее на коленях.
Младенец засопел и стал на меня коситься, отводя рукой от рта ложку. Аля кивнула головой, чтобы я уходил, не мешал ей кормить дочь.
После горячей ванны я чувствовал слабость и легкую оглушенность. Захотелось спать. Отгоняя сонливость, я потряс головой и так крепко потер глаза ладонями, что перед ними поплыли красные круги. Сквозь эти круги, когда они стали таять, я принялся рассматривать комнату, старательно тараща глаза, увидел знакомый черный комод, буфет с посудой, а за ним - кровать деда. Самого деда уже не было, я знал, что больше не увижу его (он умер год назад от сердечного приступа), но кровать его с досками вместо сетки стояла тщательно заправленной. Наволочка на подушке, взбитой вверх острым углом, видневшиеся на постели простыни прямо-таки светились нетронутой белизной, и я догадался - на кровати никто не спал.
В толстом альбоме матери, который мы любили перелистывать вечерами, хранилось много фотографий деда. Показывая их, мать говорила: "А вот опять наш несгибаемый дедушка". Тогда я уже знал, почему дед сидел и ходил так прямо, почему спал на досках, - у него был поврежден позвоночник; но, по всему, прямота, твердость были и в его характере, потому что говорила мать так всегда с гордостью за деда, а вовсе не с сожалением по поводу его увечья.
Одному в комнате стало скучно, и я пошел в кухню - к бабушке.
На плите кипел суп, с шипением жарилось на сковородке мясо, а бабушка - юркая, невысокая, худая - живо сновала по всей кухне, успевая подкинуть и угля в печь, и помешать мясо, и сполоснуть под краном тарелки, и вытереть их перекинутым через плечо полотенцем.
Увидев меня, она сказала:
- Посиди, Володя, на скамейке, не мешайся пока под ногами.
Вскоре в кухню пришла и бабушка Аня. Наполнив под краном чайник, она поставила его на плиту и повернулась ко мне:
- Пойдем, Володя, пока к нам, расскажешь о папе, о том, как ехали.
У бабушки, я это точно заметил, почему-то заострились на спине лопатки и замерли под платьем, как два зверька перед прыжком.
- Очень прошу тебя, Володя, побудь здесь, со мной, - сказала она.
Бабушка Аня встала в дверях кухни и уперла в бока кулаки.
- Скажите на милость, почему это он, интересно, не может к нам пойти? - с язвительностью поинтересовалась она.
Бабушка посмотрела на нее невинным, очень чистым и даже слегка удивленным взглядом; с легким вздохом сказала:
- Чего же тут непонятного, Анна Николаевна? Никак не пойму... Приехал мой внук...
- Но он и мой внук, не забывайте, - торопливо вставила бабушка Аня.
- ...Так разве я не могу попросить его посидеть рядом со мной, - спокойно продолжила бабушка, - а не ходить там куда-то?
- Да что вы себе позволяете, Любовь Петровна? - возмутилась бабушка Аня.
- А что? - бабушка изумленно округлила глаза.
Они какое-то время молча стояли друг против друга.
- А то, а то... - прерывисто проговорила бабушка Аня, - что вам, Любовь Петровна, должно быть стыдно настраивать так ребенка в день приезда.
Бабушка мигом откликнулась - теперь с откровенной издевкой:
- Настраивать... Так дети же лучше взрослых разбираются в людях.
Бабушка Аня взорвалась:
- Что такое?! Вы хотите сказать?..
- Ничего я не хочу сказать, - отрубила бабушка. - Все и так совершенно ясно.
В кухне появился Юрий, недовольный, хмурый, сердито сказал:
- Иди, мама, в комнату.
Но бабушка Аня все твердила:
- Да она... Да она...
- Ну что она?.. Ну что она?.. - вторила бабушка, драчливо задирая подбородок.
Юрий махнул рукой:
- Ох, и надоели вы мне. Пошли, Володя, отсюда, пускай они тут одни ругаются.
Ошарашенный, я покорно поплелся за ним, растерянно оглядываясь через плечо на бабушек.
2
Домой тогда мама вернулась не скоро: мы уже давно пообедали. Пришла она не одна, а с давней своей подругой Клавдией Васильевной. Смуглая, с гладко зачесанными черными волосами, с легкими черными усиками, густевшими возле уголков губ, подруга казалась очень решительной, уверенной в себе, а мать, наоборот, - убитой горем, осунувшейся и притихшей; в комнате она сказала, разведя руками:
- Вызова все еще нет. Да и вообще говорят, что в Ленинград уже трудно добираться, а там, где мы жили, будто бы уже немцы, - она как-то робко, на краешек стула, присела к столу.
В дверь осторожно постучали, потом в комнату заглянул Юрий.
- К вам можно? - спросил он.
Удивленно посмотрев на него, мать пожала плечами.
- К вам, к вам... - задумчиво протянула она. - К нам, разумеется, можно. Что за церемонии?
Подождала, пока он сел, и пожаловалась:
- Подумай-ка, вызова для меня все еще нет.
Бабушка с раздражением проговорила:
- Заладила одно и то же... Ну и что из того, что нет? Поживешь у нас, отдохнешь после такой долгой дороги.
- Что ты говоришь? Какой еще отдых? Война же идет, - вскрикнула мать. - А мне тут сиди, да?!
Бабушка обиженно поджала губы, а Клавдия Васильевна сказала: