Деревня Попкова Гора. Глухие леса по правому берегу реки Плюсы. Полтораста верст от Петрограда по прямой. Здесь и помещался штаб бригады.
Командир прошелся взад и вперед по избе и остановился. Все так же задумчиво, но пристально он посмотрел на очень молодого военного, почти мальчика, сидевшего возле окна на скамье. Широко расставив ноги в хромовых ладно сидящих сапожках, этот юноша с интересом следил за движениями старшего. Безусое, довольно красивое лицо его поворачивалось вслед за стариком. Рука тихонько наигрывала пальцами по столу какую-то несложную мелодию. Нижняя губа была слегка оттопырена чуть-чуть пренебрежительной легкой гримаской - ну, ну, мол, послушаем, что ты скажешь, старый чудак!
Впрочем, как только командир повернулся к нему, лицо это приняло другое выражение - несколько механической, но веселой почтительности.
Командир не торопился говорить. Он думал. Он тронул пальцами сначала лоб, потом бородку. Очень приятная улыбка легла вдруг на его немолодое лицо.
- Видите ли, молодой человек… - раздумчиво произнес он. - Если угодно, я вас понимаю… Да. Что ж? Пожалуй, вы правы, это странно… В мои годы, в моих "чинах" и вдруг такой… реприманд! А? Действительно странно! Старый вояка, кадровый офицер, заслуженный, с орденами и… нате-подите… С большевиками! Не за страх, а за совесть… Неправдоподобно! Согласен. Но что ж поделаешь? Таков есть. Видно, как говорится, в семье не без урода… А впрочем - ведь вы же сами… Тоже служите большевикам?.. И - простите! - не хочется думать, чтобы… наперекор своим убеждениям.
Молодой сделал неприметное движение головой.
- О, нет, зачем же! - быстро выговорили его пухлые губы. - Но, видите ли, я… Это как-никак совсем другое… Мне двадцать три… Ну, пусть двадцать четыре. Я вчерашний студиоз, так сказать, сочувствующий революции по положению. Я вырос в академической семье - сын профессора астрономии. Папахен - друг Ковалевского, друг Арсеньева… У нас Морозов - шлиссельбуржец - сколько раз запросто бывал… Я - совершенно иное дело! Мне как бы и по штату положено. Таких, как я, много. А вот вы… Вы - большевик!?.
- Ну, что вы, что вы!.. Да я совсем и не большевик, мой друг! - неожиданно резко повернувшись к собеседнику, тотчас же горячо сказал старший. - Вот уж это вы напрасно. Какой же я большевик, когда я даже их учения совсем не знаю?.. То есть, как нет? Ну, знаю, но не больше того, что мне о нем товарищ Чистобреев, комиссар мой - милейший человек, из матросов, знаете? - рассказывал. Нет, нет… Это так нельзя - большевик! Это знаете, уже профанация… Большевизм - это дело большое, глубокое. Нет, Николай Эдуардович, тут совсем другое… Боюсь, знаете, не объясню. В корпусе-то ведь нас не учили красноречию. Но тут - так.
Я человек русский. Слуга народа. Из народа мои деды вышли, народом все мы живем, народу и я обязан всем. Прежде всего - обязан верностью. И это, молодой человек, у меня выше всех присяг. Это - главное!
Народ - с большевиками? Что ж? Значит, и я - с большевиками: я в народ, как в бога моего, верю. Вот самое простейшее объяснение.
Народ что-то новое задумал, большое, трудное. Говорит: помоги, старик, тебя долго учили. Что ж, чем же я могу ему помочь? Меня учили одному: драться за родину. Это я умею. Нужно это мое ремесло? Пожалуйста. Я - здесь…
Он замолчал, сделал еще несколько шагов по половикам и, подойдя к столу, снова наклонился над картой.
- Да, конечно… - пробормотал молодой. - Разумеется. Это благородно, очень благородно… А все же…
Но командир уже постукивал пальцем по трехверстке.
- Господь его знает! - совсем другим тоном, чуть-чуть ворчливо сказал он. - Не нравится мне вся эта махинация…
- А что? - встрепенулся младший, быстро пересаживаясь поближе к нему. - Что вас смущает, Александр Памфамирович?
- Что меня смущает? Гм… А все. Я не знаю, что у вас там, в штабе, об этом думают, но убейте меня, старика, это - не в моем вкусе. Да как же? Сидим как с завязанными глазами. Извольте взглянуть. - Он взял длинный синий карандаш. - Чудское озеро. Из него на север вытекает Нарова. Отлично-с! Теперь - в двадцати километрах восточней ее в том же направлении течет и Плюса. Так? Наши части расположены вот тут, по сей последней речке. Части, понятно, слабые, заслон - спору нет - тонкий. Писал-писал вам в штаб, просил-просил укомплектовать. Ни звука! Ну да ладно - по крайности, я точно знаю, каковы мои силы и сколько их. Вот здесь, от Мариинского до Гостиц, мой пятьдесят третий полк. Правее - сто шестьдесят седьмой. Бедно, бедно, но ясно. А вот там, по Нарове, они - противник. Горько, конечно, мне, старому человеку, считать противником русских генералов, но что ж поделаешь? Противник - там! Враг. И жестокий враг при этом. А что я знаю о нем? Ничего-с. Буквально ничего! Что он делает? Что намеревается предпринять? Какие у него силы? Неведомо!..
- Позвольте, Александр Памфамирович, а разведка? Ведь ваш начальник разведки говорил…
Командир вздохнул.
- Э, разведка! Пятьдесят третий полк перебросил, правда, заставы за Плюсу… Ну, прошли верст пять. А там их не пять верст - все двадцать. Да - больше! И что там и кто там? Я уверен - противник готовится к чему-то. Но - к чему? А дальней разведкой это, простите, должны заниматься уже штадив, штарм…
Младший командир тихонько поводил острым ногтем мизинца по карте. Гм! Странные названия: деревня Скамья, деревня Омут…
- Мне кажется, Александр Памфамирович, вы излишне пессимистически смотрите на дело. Мне это, простите, бросилось в глаза еще там, в штабе, при нашей беседе. Да, я понимаю, Колчак! Да, естественно, Деникин! - Это - опасность. Там есть и кадры, и территория, и население, которое хоть шомполами да можно гнать в бой. А тут что? Ничего! Земля? Армия? Да сколько их там? Три тысячи? Пять? Не больше! Не смею с вами спорить, но в штарме действительно несколько иначе расценивают все это. Полноте! Нет никаких шансов, что они зашевелятся. Эстония со дня на день заключит мир.
Он прищурился, вглядываясь в карту, и вдруг, щелкнув аккуратным футляром, надел на нос щегольское пенсне без оправы.
- Не знаю… Я объехал все эти части… Огнеприпасов, конечно, маловато. Ну что ж, подбросим! Настроение бойцов, на мой взгляд… приличное… Командиров как будто достаточно… В частности, в вашем штабе… В конце концов радостно слышать речи, подобные вашим.
Командир досадливо махнул рукой.
- Э, настроение, настроение, батенька!.. В том и беда, что это легкое штабное настроение просочилось уже и в части. Ума не приложу, кому это выгодно - убеждать рядовых солдат, что дело уже в шляпе? Все, мол, кончено, все в порядке. Так, мол: осталась лишь пограничная служба, и господин Юденич ни о чем, кроме пустяков, не мечтает…
А я лично полагаю, простите меня, что, будь я на месте господина Юденича или каких-либо его советников, так я бы не забыл, что между Петроградом и Москвой всего шестьсот верст… Я бы не запамятовал, что при концентрическом расположении армий противника каждая из них в любой момент может добиться решающих успехов… Я бы… И боюсь, что и они об этом помнят! А мы солдата размагнитили, внушили ему идею, что ему уже отдыхать пора… Нехорошо, очень нехорошо-с! А впрочем, мы заболтались, дружок… Не подышать ли вам на сон грядущий воздухом? Весна!..
На крыльце было совсем светло. Над Попковой Горой стояла белая ночь - лесная, прохладная, душистая.
Горсточка изб была расположена на западном скате пологого, но высокого холма. За деревенскими задами тянулись к востоку поля. Там, на них, за огородами, весело бил в росистой траве перепел. Скрипели два коростеля - один поближе, другой подальше. Напротив, в большой избе, был штаб; окна светились желтым, у ворот обмахивались хвостами лошади. А чуть правее из-за частокола свешивались ветви каких-то невысоких деревьев, вероятно, яблонь. И в их густой влажной темноте, надрываясь, не умолкая, заливался соловей.
Молодой человек - Николай Эдуардович Трейфельд, помначарта 7 - сел на перильца. Комбриг вышел, пряча в полевую сумку сложенную карту.
- Прохладно? - ласково спросил он, неторопливо спускаясь по ступенькам в палисадничек. - Благодать-то какая… "Одна заря сменить другую"… Вы вот что, дружок… Вы спать захотите - проходите, ложитесь на моей кровати. А у меня еще работы много. Пока вот в штаб зайду, к начштаба… Толковый человек! Ну, ближние посты проверю… Старая привычка…
Покашливая, он ушел.
Молодой посидел, покурил, подумал. Было сыро. Папиросный дым отходил в сторону от крыльца и застывал там над кустами длинным слоистым облачком. Пахло туманом, травой. Большая желтая заря переходила в лимонное, зеленоватое и серебристо-голубое небо. Единственная звезда, Венера, мерцала на ее фоне, как капля сияющей ртути. Поверить было нельзя, что это фронт, война. Потом стало немного знобко. Молодой человек встал, потянулся, крякнул и прошел в избу.
Кровать была деревянная, широкая, под пологом. Пухлый сенник пахнул приятно: свежескошенной травой.
Подкрутив лампу, оставив в ней совсем маленький синий язычок, он лег на спину, лицом вверх, не раздеваясь, только отстегнул револьвер да распустил ремень. Несколько минут он не спал: лежал неподвижно, все думал. Лицо его приняло неприятное выражение - смесь тревоги, смущения, досады отпечаталась на нем. Он точно прислушивался к чему-то. Потом усталость взяла свое. Он покорно закрыл глаза, с усилием раскрыл их, закрыл еще раз и тотчас уснул, точно нырнул в темную воду…