И день, полный трудных дел и необыкновенных приключений, обычно заканчивался для ребят у теплой и такой уютной стены старой бани, где бабушка рассказывала бесконечную сказку про молодца-огольца, который никогда не плакал, не жаловался, но и в обиду никому не давался. И внучата сладко засыпали под певучий бабушкин говорок. Но все это было очень давно.
Степа помнит только, что они жили тогда в большом сумрачном доме, где в стенах зияли широкие щели, полные рыжих тараканов, а потолочные матицы прогнулись и поддерживались дубовыми подпорками.
Старшим в доме был дедушка Ефим - сердитый, лохматый старик, который покрикивал на своих взрослых сыновей Илью и Григория, так же как отцы, в свою очередь, покрикивали на Фильку и Степу.
Потом дедушка Ефим умер, и братья решили делиться. В доме Ковшовых тогда было шумно целый месяц. Илья и Григорий вымеряли веревкой усадьбу, взвешивали сено, овес, муку, подолгу спорили и метали жребий, кому достанется телега, а кому сани, кому теленок, а кому овца с двумя ягнятами.
Илья, колотя себя в грудь, кричал на всю улицу, что Гришке Ковшову добро все равно впрок не пойдет: к земле он не прирос, в навозе копаться не будет и рано или поздно переметнется в город на легкую жизнь - листать да подшивать в какой-нибудь конторе бумажки.
Илья требовал себе львиную долю наследства, а Григорий, которого к этому времени назначили секретарем сельского Совета, смотрел на все сквозь пальцы.
"Лопух ты, недотепа! - сердилась на Григория бабушка. - Зачем же свое законное упускаешь? Ты шуми, скандаль... Иначе Илюха тебя обведет и выведет..."
Братья разобрали старый отцовский дом, выстроили себе по новой избе, изгородью разделили усадьбу на две половины, и каждый зажил сам по себе.
Бабушка Евдокия перешла жить к Григорию, и Степа был уверен, что сделала она это только ради него, потому что любила его больше, чем Фильку.
Через год уездный комитет партии послал коммуниста Григория Ковшова в отдаленное село Дубняки. Там его избрали председателем сельского Совета.
Григорий заколотил дом и снялся с насиженного места. Степа помнит, как они всей семьей ехали в Дубняки на подводе, нагруженной домашним скарбом. Ехали двое суток, ночевали в поле, мать с бабушкой варили на костре кашу, которая пахла дымом и казалась Степе необыкновенно вкусной.
"Что ж, цыган-кочевник, теперь у тебя ни кола ни двора... И родные места из памяти вон!" - с обидой выговаривала Григорию бабушка: ей очень не хотелось уезжать из Кольцовки.
"Что вы, мамаша! - возражал отец. - Не в чужую страну едем. В Дубняках тоже наша земля, мужицкая. И кол с двором найдутся - были бы руки справные..."
Вскоре вместе с группой бедняков и середняков Григорий Ковшов организовал в Дубняках первую в округе сельскохозяйственную коммуну. Ее назвали "Заре навстречу".
Коммунары получили бывшее помещичье имение. Они привели в конюшню своих лошадей и коров, свезли в сарай плуги, бороны и телеги, устроили в барской гостиной общую столовую и начали хозяйствовать. Починили теплицу, цветочную оранжерею, навели порядок в запущенном саду.
А весной, чуть только подсохла земля, коммунары выехали в поле. Это был необычный выезд. Впереди лошадей, запряженных в плуги, размашисто шагал Степин отец, держа в вытянутых руках кумачовый флаг.
На конце загона стояли крестьяне и покачивали головой.
Отец прошел два круга и, оглядев вспаханную землю, воткнул древко флага во влажную почву.
"Тятька, дай я флаг понесу", - попросил Степа.
"Ну что ж, и то подмога, - согласился отец. - Пусть все видят, как мы новую жизнь начинаем".
И Степа долго нес впереди пахарей трепещущее на ветру кумачовое полотнище.
"Хватит, коммунар-знаменосец! Поди, умаялся", - наконец остановил его отец.
А потом случилось несчастье.
Однажды летним утром Григория Ковшова нашли у моста через речку с простреленной из обреза головой. Невдалеке лежала мертвая изувеченная мать Степы.
К груди отца была приколота записка:
С новым председателем коммуны будет то же самое. Пуль хватит на всех.
Убийцу не нашли.
Григория с женой похоронили в старом парке, под окнами правления коммуны.
Как сквозь туман, видит Степа свежевырытую могилу в парке. В нее на веревках опускают два сосновых гроба. Кругом без шапок стоят сумрачные коммунары.
Бабушка, сорвав с головы платок, вдруг падает на землю. Она не кричит, не плачет, а только смотрит страшными глазами на белые гробы и, словно заклинание, шепчет про себя: "Кто тебя найдет, злой человек? Кто тебя покарает?"
И вот уже могила засыпана землей. Кто-то из коммунаров поднимается на рыжий холм и говорит, что никакие пули и угрозы их не испугают и что коммуна "Заре навстречу" живет и будет жить.
Потом все негромко запевают:
Вперед, заре навстречу,
Товарищи в борьбе!
Штыками и картечью
Проложим путь себе.
Степа плачет, слушает, и ему кажется, что это самая правильная песня на свете...
...От нахлынувших воспоминаний Степа неожиданно вздрогнул и сжал кулаки.
Бабушка вскинула голову, открыла глаза и испуганно пошарила вокруг себя.
- Батюшки, где ж корзинка-то?.. Ой, как это? Чур меня, чур! - замахала она руками. - Иль вы мне снитесь?
- Нет, бабушка, не снимся! - засмеялась Таня. - Степа из колонии приехал.
- Ну вот... - заулыбалась наконец бабушка, поправив платок и очки. - Пока не сморилась, все шмель над ухом гудел. Я так и загадала - быть доброй встрече...
- Бабушка, Степа, поди, есть хочет, - шепнула Таня.
- Так бы и сказал... - Бабушка поднялась, провела Степу и Таню в дом и загремела у печки заслонкой.
Пока Степа обедал, Таня успела рассказать бабушке, зачем брат вернулся в Кольцовку и чем закончился его разговор с директором школы.
- Вот ведь дела какие! - встревожилась бабушка. - Как же ты теперь жить-то будешь, мытарь?
- А знаешь, бабушка, - задумчиво произнес Степа, - я его все равно найду...
- Кого, внучек?
- А кто отца убил... Всю жизнь буду искать, а найду!
- Что ты, внучек! - встревожилась бабушка. - Сколько лет прошло... все забылось.
Степа не успел ничего ответить, как вернулась с работы жена дяди Ильи, Пелагея, молчаливая сутулая женщина, и две ее рослые дочери.
Потом приехали из лесу Илья Ефимович с Филькой. Они привезли целый воз молодых пахучих березовых веток, и Пелагея с дочерьми сразу же принялись за дело.
Часть веток они связали в тугие веники и повесили их на чердаке - в запас на зиму. Оставшимися ветками убрали крыльцо, сени, избу - ведь завтра в Кольцовке престольный праздник, троицын день.
Дядя Илья спросил Степу, чем закончился его разговор с директором школы. Степа рассказал.
- Те-те-те! - причмокнул языком Илья Ефимович. - Лишать тебя стипендии - это, пожалуй, не по закону будет.
- Вот-вот! - обрадованный поддержкой, горячо заговорил Степа. - Надо письмо в детдом написать...
- Эге, а ты, я вижу, ретивый да быстрый! - усмехнулся дядя и посоветовал Степе не кипятиться и на рожон не лезть - все как-нибудь обойдется.
Этот разговор слышала бабушка Евдокия.
- Что ж, Илья, - тихо сказала она сыну, когда Степа вышел на улицу, - придется, видно, племянника-то на свой кошт брать.
- Это почему же? - удивился Илья Ефимович. - Пусть его государство кормит. Парень все-таки сирота... И отец у него погиб на боевом посту, так сказать...
Но Евдокия отлично понимала своего сына и знала, как надо с ним разговаривать. Она напомнила про Григорьеву избу, про сарай, про половину усадьбы и кое-какое имущество - про все, что Илья присоединил к своему хозяйству. Хотя он и делал это исподволь, незаметно, но люди по соседству ведь не слепые, они все видят, примечают и помнят. Да и сельсовет не даст сирот в обиду, и народный судья в городе - человек, сказывают, строгий и справедливый.
Пораженный Илья Ефимович уставился на мать:
- Чтоб вам типун на язык, мамаша! И откуда у вас злости столько?
- С кем поведешься, от того и наберешься, - усмехнулась старуха. - Так что ты уж, сынок, веди в дом Степу-то. По-хорошему, по-законному... Чтоб все видели - парень не обсевок в поле и не гость на недельку.
Вечером, за ужином, Илья Ефимович, хмуро оглядев Степу и покосившись на старуху мать, объявил домочадцам:
- Слушай все. И чтоб помнилось... Степан у нас жить будет... Ковшов так уж Ковшов. И взыскивать с него станем по-ковшовски...
СТАРЫЕ ДРУЗЬЯ
Утром Степа проснулся от колокольного звона.
Он по привычке вскочил с постели, потянулся к тумбочке за одеждой и улыбнулся: он лежал в сарае на сене, которое, как живое, шевелилось под ним и потрескивало.
Над головой, в дыре, сквозь соломенную крышу голубело небо, а рядом, закутавшись в пестрое лоскутное одеяло, крепко спала Таня.
Да и звон был совсем другой: в колонии - ясный, чистый, а здесь - мерный, тяжелый, бухающий.
"К обедне звонят... Сегодня ведь троица", - вспомнил Степа и, захватив одежду, как со снежной горки, съехал с сена вниз. Осторожно приоткрыл ворота и очутился на улице.
Утро стояло во всей своей красе. Выгоревшее белесо-голубое небо было просторно и пустынно, только за еловым бором начинали кучиться белые высокие облака, словно в тихую гавань стягивались легкие парусники.
Сарай стоял среди некошеного огуменника рядом с амбаром. Цветы и травы подступали к самым воротам и, обрызганные росой, светились, как цветные камешки. Две старые березы лениво шелестели своей блестящей листвой. Под застрехой попискивали ласточки и стремительно носились туда и обратно.