Пышно распустившиеся пионы радовали его, хорошо шли анютины глазки, а вот флоксы огорчали. Они были хилые, тщедушные: видно, Федора Ивановича подвели с семенами.
- Здравствуйте, товарищ директор! - услышал он вдруг за спиной.
Савин поднялся и с недоумением уставился на подростка в зеленом костюме.
- Здравствуй, молодец, здравствуй! Меня, кстати, зовут Федор Иванович. Как ты сюда попал?
"А что, разве нельзя?.." - хотел было спросить Степа, но вовремя сдержался и, достав из нагрудного кармана сложенную вчетверо бумажку, протянул ее директору:
- У меня направление в вашу школу...
Отряхнув с рук землю, Савин взял бумажку.
"Детский дом имени Тимирязева (бывшая сельскохозяйственная детская колония), - прочел он, - направляет Ковшова Степана для поступления в кольцовскую школу крестьянской молодежи. Ковшов С. пользовался государственным обеспечением".
Пока Федор Иванович читал, Степа с любопытством рассматривал его.
Директор был невысокий, полнеющий человек, с гладко выбритым округлым лицом. Он совсем не походил на строгого директора школы, а скорее казался добродушным пасечником или садовником, о чем свидетельствовали и полотняный, выгоревший на солнце костюм, и сандалии на босых ногах, и широкополая соломенная шляпа.
Степе не понравились только глаза директора, когда тот окинул мальчика беглым, но цепким взглядом. Глаза были маленькие, юркие, пронзительные и какого-то неопределенного, грязновато-свинцового цвета.
- Та-ак! - задумчиво протянул Савин, складывая бумажку и пожевав губами. - Колонист, значит? А кем тебе доводится Илья Ефимович Ковшов?
- Это мой дядя.
- А где твои родители?
- Их убили... - помолчав, ответил Степа. - В двадцать четвертом году... кулаки...
- Да, да, вспоминаю, - перебил его директор. - Илья Ефимович рассказывал. Тебя, значит, определили в детскую колонию, а сестренку взял на воспитание дядя...
Он вдруг замолчал и вновь окинул мальчика пристальным взглядом.
Потом отвернулся и, пригнув яблоневую ветку, долго рассматривал зеленую рогатую гусеницу и наконец резким щелчком сбросил ее на землю.
- Скажи, пожалуйста, - спросил Савин, - а почему ты решил учиться в деревенской школе, да еще именно в кольцовской? Почему не остался в городе, не пошел, скажем, в профшколу или фабзавуч?
- Так нас же послали... - пояснил Степа. - Да я и сам попросился в Кольцовку. Сестренка здесь, дядя...
- К родным поближе - дело, конечно, хорошее. Но у нас же школа особая. Готовим культурных крестьян, опытных земледельцев... У тебя что же, призвание к агротехнике, талант, и ты твердо решил посвятить жизнь сельскому хозяйству?
Степа пожал плечами - он никогда об этом не думал. В колонии ему приходилось работать и на полевом участке, и в огороде, но еще с бо́льшим интересом трудился он в мастерских.
- У меня направление к вам, - нахмурился он, - и вы должны принять...
- Ну что ж, - вздохнул Савин. - Учись, если направили, не возражаю... Зачислим тебя в седьмой класс. Но насчет стипендии ничего обещать не могу. Все уже распределено... И в интернате свободных мест нет.
- Это как же? - опешил Степа. - В колонии сказали, что меня в общежитие примут... И стипендия полагается.
Директор развел руками: к сожалению, он ничего не может поделать. Как видно, придется Степе жить у дяди. Илья Ефимович - человек обеспеченный, добрый и, конечно, с радостью примет племянника к себе.
- Так что до свидания, Ковшов! Можешь быть свободным до первого сентября - гуляй, отдыхай...
Федор Иванович вновь нагнулся к цветам, давая понять, что разговор закончен.
- До свидания, товарищ директор! - отрывисто сказал Степа и, повернувшись, почти побежал к калитке.
- Ну как... все уладил? - нетерпеливо спросила Нюшка, когда Степа выскочил из сада.
- Уладил! - зло ответил он, рывком вскидывая на плечи рюкзак. - Хоть сейчас уходи отсюда, хоть завтра... Нет для меня стипендии...
- Вот так Фис! - ахнула пораженная Нюшка. - Кому есть стипендия, кому нет...
- А кому есть? - спросил Степа.
- Поживешь - узнаешь, - уклончиво ответила Нюшка и высказала подозрение, что Степина бумажка, как видно, совсем не строгая, если никак не подействовала на директора.
Степа ничего не ответил. Нюшка заторопилась к матери.
- А ты иди с братом домой, - кивнула она Тане. - Ворон, он и не узнает, что ты с работы ушла.
КОВШОВЫ
Таня еле поспевала за братом - так быстро он шагал. Степе уже не терпелось увидеть свою избу. Пусть она заброшена, окна крест-накрест заколочены досками, крыльцо заросло травой, но все равно это родной дом!
Вот сейчас они с Таней обойдут избу кругом, постоят в проулке у старой дуплистой черемухи, заглянут в огород. Потом возьмут у бабушки ключ, откроют ржавый замок, с треском оторвут от окон доски, приколоченные длинными гвоздями, широко распахнут рамы и двери, и с улицы потянет свежестью. И солнышко заглянет во все углы ковшовского дома.
Степа достанет веник, побрызгает пол водой и выметет за порог мусор. Потом они с Таней посидят за столом: он у стены, сестра - напротив, спиной к кухне, как обычно любили сидеть отец и мать.
Степа шел все быстрее.
Осталось лишь миновать колодец с позеленевшей, обомшелой колодой, кучу бревен, палисадник у избы Ветлугиных - они были соседями Ковшовых, - и перед ним откроется родной дом. Небольшой, в три окна, срубленный из толстых бревен, с сизой взъерошенной крышей из дранки. К стене прибит кусок жести, и на нем нарисован багор - знак того, что хозяин дома должен являться на пожар с багром в руках.
Но что это? Степа остановился и зачем-то глубже нахлобучил фуражку: избы с багром не было.
Ее место занимал огромный, в шесть окон, дом, обитый свежим тесом и покрытый железом.
По углам дома ослепительно сияли на солнце оцинкованные водосточные трубы. Наличники с затейливой резьбой, окрашенные в ядовитый зеленый цвет, как венки, облегали окна. Застекленные террасы, точно крылья, выросли у дома справа и слева. Степа понял, что это дядин дом, стоявший с ними по соседству, за эти годы, пока он не был в деревне, пополнел, раздался в боках, напялил на себя новенькую, нарядную одежду, но по-прежнему выглядел все таким же неуклюжим, приземистым и некрасивым.
Степа с недоумением оглянулся на Таню.
- А нашу избу снесли, выходит? - спросил он, не скрывая обиды.
- Нет, она здесь... Под одной крышей с дядиной... - И Таня объяснила, что произошло.
Избы их отца и дяди Ильи стояли на одной усадьбе, отделенные узким проулком. Дядя все твердил, что без хозяина дом - сирота, что без присмотра братнина изба пропадет. Наконец он уговорил свою старуху мать, подвел обе избы под одну крышу и обил их снаружи тесом.
- А кто живет в нашей избе? - спросил Степа.
- Я с бабушкой, да еще дядины дочери, - сказала Таня. - Дядя говорит, теперь наш дом сто лет стоять будет.
- Сто лет... - грустно усмехнулся Степа. - Только его не увидишь больше. Запрятали, запаковали...
Подошли к крыльцу. Калитка была на замке.
Таня заглянула под ступеньку, пошарила в водосточной трубе - ключа нигде не было. Она растерянно пожала плечами: как же теперь войти в дом? Прошла вдоль проулка, посмотрела в огород, и вдруг лицо девочки просветлело. Она поманила к себе Степу.
На огороде, у бревенчатой, прогретой солнцем стены старой бани, словно у теплой печки, сидела на бревнышке бабушка Евдокия.
Степа улыбнулся - пожалуй, впервые за этот день так широко и радостно - и распахнул дверцу в огород. Таня сделала предостерегающий жест:
- Тихо... Не буди ее!
Бабушка дремала. Платок сполз у нее с головы, обнажив седые редкие волосы. Очки в жестяной оправе еле держались на кончике носа. Корзина, которую она плела, откатилась далеко в сторону.
Таня и Степа на цыпочках подошли к бревну и присели рядом с бабушкой.
- Как она? - вполголоса спросил Степа.
- Ноги болят, глаза видят плохо. Вчера с крыльца оступилась... "Чего-то, говорит, ступенек мало стало".
- А это зачем? - Степа показал на кучу тонких, гибких прутьев.
- Бабушка, она такая - часу без дела не посидит. В поле ее ноги не пускают, так она корзины плетет... И меня научила...
Бабушка, разомлевшая от сладкой дремы, что-то бормотала во сне, вздрагивала и все больше склонялась на Степино плечо. Степа замер и, стараясь не разбудить ее, осторожно обнял за спину.
"Совсем старенькая стала", - с нежной жалостью подумал мальчик, и ему показалось, что он уже куда сильнее бабушки.
А ведь когда-то все было по-иному. Сколько раз Степа с Филькой, прокаленные солнцем, с зазеленевшими от травы рубахами и штанами, с боевыми царапинами и ссадинами на руках и ногах прибегали к бабушке в этот самый огород и взахлеб рассказывали о событиях дня: где побывали, что видели, с кем подрались...
Нередко возникали и жалобы. Филька плакался бабушке, что братец чуть не утопил его в бочаге, а Степа умолял бабушку поровну разделить все цветные стеклышки, пузырьки и бабки, которые захватил своевольный Филька и спрятал в потайном месте.
Бабушка, тогда еще сильная, с острыми глазами, громким голосом, терпеливо выслушивала внуков, мирила их, когда нужно, щелкала по затылку и не очень больно драла за уши, потом по очереди вытаскивала у мальчишек занозы, смазывала топленым маслом ссадины, прикладывала к синякам холодные листья подорожника.