СЕНОКОС
Крестьянской работе не было конца. Вслед за навозницей подошел сенокос.
Несколько дней Илья Ефимович готовился к выезду в дальний заливной луг: отбивал косы, чинил грабли, смазывал пахучим дегтем колеса дрог. Это были широкие, вместительные телеги с высокими стойками, приспособленные для возки сена.
В день выезда в луга дядя Илья спросил Степу, умеет ли он косить.
- Приходилось малость, - ответил Степа.
Илья Ефимович достал косу и заставил племянника показать свое умение на огуменнике.
Степа прошел саженей двадцать, но коса, как нарочно, вела себя из рук вон плохо: то скользила поверх травы, то зарывалась носом в землю, то срезала "пяткой" дерн.
- Косьем по шее за такую работу! - фыркнул Филька, наблюдая сбоку за Степой.
Поморщившись, Илья Ефимович согласился, что косарь Степка действительно неважный, но все же решил взять его с собой в дальние луга - в сенокосную страду дорог каждый человек.
- Ох, Степа! - пожалела брата Таня. - Тебя же на лугу засмеют за такую косьбу... Там знаешь как надо...
И она повела Степу к Ветлугиным. Пошептались о чем-то с тетей Груней, и та позвала Степу косить вместе с собой огуменник. Встав за спиной мальчика, тетя Груня прошла с ним один прокос, другой, показала, как надо взмахивать косой, как и когда нажимать на "пятку", как высматривать и обходить бугорки и кротовины.
Щеки у Степы разгорелись, рубаха на лопатках потемнела от пота. Но тетя Груня все еще не отпускала его:
- Маши, маши - завтра легче будет!
В сумерки у пожарного сарая ударили в чугунную доску, и по этому сигналу вся Кольцовка двинулась в луга.
Ковшовы выехали на двух подводах. На первой ехал Илья Ефимович с Филькой и дочерьми, на второй - Степа с Таней и Нюшка с матерью.
За околицей они сразу попали в поток подвод. Телеги поскрипывали, остро пахло дегтем, отдохнувшие лошади шли резво и споро, особо нетерпеливые призывно и звонко ржали. То и дело из вереницы подвод вырывалась чья-нибудь телега, и хозяин ее, нахлестывая лошадь и подзадоривая односельчан, устремлялся вперед.
Иногда телеги цепляли одна другую осями, слышались треск дерева, крик, брань.
Степа сидел на телеге рядом с Нюшкой и видел, как блестели у девочки глаза и вздрагивали ноздри.
- Смотри, смотри! Обгоняет! - шепнула она, дергая Степу за руку и показывая на Шуркиного отца, Егора Рукавишникова, который, обогнав все подводы, далеко вырвался вперед. - Нам бы свою лошадь! Я бы всегда впереди всех ездила...
Захваченная общим азартом, она вдруг выхватила у матери вожжи и, встав на телеге во весь рост, гикнула на лошадь и, обогнав подводу Ильи Ефимовича, устремилась вслед за Рукавишниковым.
- Эй ты, босота!.. Запалишь мне коня! - погрозил ей кнутом дядя Илья.
Но Нюшка ничего не слыхала.
- Тетя Груня, дядя сердится, - предостерегающе шепнула Таня.
- Гони Емеля - твоя неделя! - махнула рукой Аграфена, как видно угадывая состояние дочери.
Степа понял, о какой "неделе" шла речь. Дядя разрешил Аграфене пользоваться его лошадью, но при этом поставил условие: каждый второй воз своего сена она должна отдавать Ковшовым.
На дальний луг кольцовские мужики приехали уже затемно, расположились лагерем в перелеске, выпрягли лошадей и разожгли костры. Кто постарше, лег спать, а молодежь и подростки всё еще сидели у костров, переговаривались, слушали, как плещется рыба в реке да где-то в хлебах деревянным голосом кричит дергач.
С первыми проблесками зари все косари вышли на луг. У каждого на плече - острая коса, на поясе на правом боку- жестяная коробка, а в ней, как кинжал в ножнах, - брусок для точки кос.
Луг расстилался неоглядный, ровный, как стол, сизый от росы и тумана и как будто затянутый слюдяной пленкой.
Косили группами - "осьмаками". Каждый "осьмак" объединял пять-шесть крестьянских хозяйств. Луг заранее разделен был на участки, а участки, в свою очередь, - на полосы по числу "осьмаков".
Косари подошли к первому участку, примыкающему к реке, и окружили жеребьевщиков - Василия Хомутова и Егора Рукавишникова.
Хомутов бросил в картуз пригоршню палочек- каждая величиной с наперсток и с какой-нибудь меткой. Затем он поднял картуз над головой, потряс им и обернулся к рослому, плечистому Рукавишникову.
Тот с торжественным видом, засучив рукав, запустил руку в картуз, вынул первую палочку с меткой, взглянул на нее и, вдохнув побольше воздуха, заливисто и протяжно вывел, словно песню в праздничный день:
- Слу-ушай!.. Пе-ервая полоса-а - кре-ести-ик!
И косари того "осьмака", чей жребий был помечен крестиком, быстро заняли первую полосу.
- Вто-ора-ая полоса - две-е рубки! - продолжал Рукавишников. - Третья-а - желоб!.. Четверта-ая - колодчик...
- Вот заливается! - улыбнулась Аграфена. - Лучше всякой песни.
- Ты слушай, слушай, - шепнул Филька Степе. - Наш жребий - три колодчика... И куда он запропастился только?
Наконец дядя Егор выкрикнул "три колодчика".
Филька толкнул в бок Степу и вслед за отцом и другими косарями своего "осьмака" устремился на седьмую полосу.
Жеребьевка вскоре закончилась, все полосы были заняты. Луг наполнился вжиканьем и посвистом кос, звенящим шарканьем брусков о металл.
Мужики косили размашисто, споро, азартно, поддразнивая друг друга, стараясь опередить соседей.
Покончив с первым участком, они вновь кидали жребий и переходили на второй, на третий... Зеленые, лохматые валки скошенной травы тянулись за косарями.
Степа невольно залюбовался дружной работой. Вот так, наверно, работают в артели "Заре навстречу". Он сказал об этом тете Груне.
- Спозаранок у нас всегда дружно да споро, - усмехнулась Аграфена. - Посмотри вот, что дальше будет...
Из-за реки выкатилось солнце. Росистый луг засиял, заискрился цветными огоньками, косы заблестели серебром, с реки потянуло свежим ветром.
Женщины и девчонки принесли в узелках и корзиночках завтрак.
За завтраком многие мужики выпили самогонки, и после этого сенокос пошел довольно бестолково. Косари подолгу препирались друг с другом, вспоминали старые обиды, ругали Рукавишникова и Хомутова - они, мол, неправильно ведут жеребьевку.
К полудню, когда трава стала сухой и жесткой, косьба прекратилась, и косари принялись делить скошенную траву между собой.
Они считали, прикидывали, переругивались, вновь метали жребий, и после этого каждая семья уже самостоятельно сушила на лугу траву.
Степе даже стало жалко, что так быстро все кончилось: вот работали они с Митей Гореловым и Афоней Хомутовым в одном "осьмаке", а теперь все разбрелись по своим полосам.
На другой день, навьючив сухое, шумящее сено на дроги, Ковшовы начали переправлять его домой, на усадьбу, и сваливать около сарая. Когда сена накопилась целая гора, Илья Ефимович поглядел на горизонт, где роились и наливались синевой облака, и кивнул приглашенным "подсобить" мужикам:
- Поторопись, братцы! Как бы дождиком не прыснуло.
Мужики взяли длинные трезубые вилы и, навалившись, вонзили их в сено.
Илья Ефимович подозвал Таню, Нюшку и Степу:
- А ну, топтуны... по местам!
Ребята полезли в сарай.
Филька обычно от такой работы уклонялся - он уже взрослый, косил не хуже мужика, и не к лицу ему связываться с такой работой, как утаптывание сена.
И что это была за работа!
Мужики то и дело швыряли огромные навильники сена. "Топтуны" принимали его в объятия, тащили в дальние углы сарая, приминали, прессовали, забивали сеном все пустоты. И сено, такое ароматное и нежное на лугу, здесь, в полутемном, душном сарае, казалось жестким, колючим, жарким. В руки вонзались какие-то колючки, пыль забивала нос и горло, пот щипал глаза. Да еще гляди, как бы не напороться на острые концы вил, которые так и мелькали перед глазами.
СОН НА ВОЗУ
Через неделю дальний луг был выкошен. Филька и Степа возвращались домой с последними возами сена.
Филька ехал впереди на Лысанке, Степа - сзади на ленивой Фефеле. На возу укачивало, как в люльке, и уставший за день Степа начал дремать.
- Э-эй! Не дрыхнуть! Смотри в оба! - крикнул с переднего воза Филька.
Степа вскинул тяжелую голову и, сонно почмокав языком, пошевелил вожжами.
С тех пор как была сказана памятная фраза: "Всё врозь, всё пополам", и Филька убедился, что двоюродный брат переметнулся к Шуркиной компании и больше ему не опора и не защита, он невзлюбил его всей душой.
Внешне все было тихо, мирно и пристойно.
На глазах у взрослых, особенно при отце, Филька был со Степой ласков и обходителен, называл его "браткой", по-дружески обнимал за плечи, но про себя злорадно твердил: "Теперь он у меня попляшет камаринского! А захочу - и землю жевать будет".
Дома, садясь за стол ужинать, он пролезал мимо колониста и старался прищемить ему руку или ногу. Степа бледнел от злости и боли, а Филька с виноватым видом говорил: "Я же нечаянно... Ты, братец, не сердись!"
Во время косьбы Филька пристраивался позади Степы и, широко размахивая косой, ожесточенно шептал; "Жми-дави, колонист! Не то пятки подрежу!"
Возы подъезжали к мосту. Филька еще раз оглянулся назад и окликнул Степу, Тот не отозвался! уткнувшись лицом в сено, он сладко спал.
Филька ухмыльнулся и быстро спустился с воза на землю.
Когда Степин воз въехал на мост, Филька остановил Фефелу, распряг ее, вывел из оглобель и пустил на обочину дороги. Сам же догнал свой воз и, посмеиваясь, поехал дальше.
Фефела спустилась к реке, напилась воды, потом принялась щипать сочную прибрежную траву.