- Мне, дядя Кирилл, непонятно, о какой правде пишет Некрасов. - Василий вытащил из кармана купленный на ярмарке томик стихов Некрасова и, найдя нужное место, прочел:
...Сила народная,
Сила могучая,
Совесть спокойная,
Правда живучая...
- Это хорошо, что нашел то, что тебе нужно, да и не только тебе, - задумчиво заговорил Красиков, - Правда - это главная сила трудового народа, в ней он видит свое освобождение от вековой кабалы. Помните, в том же стихотворении сказано:
...Рать поднимается -
Неисчислимая!
Сила в ней скажется
Несокрушимая!
Кирилл решительно тряхнул в воздухе рукой. - Не-сокрушимая! - повторил он.
Взволнованный голос Кирилла, его душевный порыв как бы передался Василию с Прохором, и парни восторженно посмотрели на Красикова.
- Кирилл Панкратьевич! Да доколь мы будем маяться? - воскликнул более пылкий Прохор. - Муторно глядеть на жисть! - Прохор неожиданно грохнул шапкой об пол. Огонек в лампе подпрыгнул и чуть не погас.
- Ты, Прохор, что-то развоевался, - уже с улыбкой заметил Красиков.
- Душа, дядя Кирилл, не терпит смотреть на разные проделки таких, как наш писарь Крысантий и Лукьян Сычев. Людьми не назвал бы их.
Близко к полуночи, простившись с Кириллом, парни вышли на улицу. В одном из переулков Василий расстался с Прохором и пошел домой. Мерцали звезды. Над Косотурьем висел рогатый месяц. Село спало. Только за озером, там, где живут двоеданы, слышен глухой лай собак. Вот и отцовская изба. Казалось, вся она потонула в снегу, слилась с окружающей темнотой. Не видно окон и сенок. Толстым слоем лежат сугробы у стен и на крыше, надежно защищая избу от холодного ветра. До слуха Василия донесся из стайки приглушенный голос:
- Вася, иди сюда.
- Глаша! - Василий перешагнул занесенную снегом изгородь и открыл дверь в стайку. Обоих охватило радостное чувство встречи. Забыты Глашей горести сычевского дома, в который ее вернул Савелий с помощью понятых из сельской управы. Получив отпор от снохи, свекор как бы приутих. Но Глаша была настороже. Сегодня она ушла ночевать к матери. Придет только утром, и Савелий спал спокойно.
За толстыми стенами стайки мороз. Он разукрасил куржаком стены, потолок, крытый соломой, через маленькое оконце-продух падает лунный свет, играя в стайке мириадами снежных кристаллов. В дальнем углу, подобрав под себя ноги, дремлет корова. Опустив низко голову над кормушкой, стоит старый конь.
И кажется короткой зимняя ночь тем двоим, что молча лежат в стайке под изумрудным сводом куржака... На рассвете они расстались.
Когда Василий вошел в избу, мать уже затопила печь. Андриан, свесив ноги с голбчика, надсадно кашлял.
- Где тебя лешак носил всю ночь? - отдышавшись, спросил он сердито.
- Были вместе с Прохором у Кирилла Панкратьевича.
- Пора бы тебе невесту подглядывать. Матери тяжело стало управляться. Надо воды принести, дров. Да мало ли дел, сам знаешь, худа стала. Кха-кха-кха, - хватаясь за грудь, вновь закашлял Андриан.
- А ты бы, тятя, лучше бросил курить, - разуваясь, сказал сын.
- И то, сколько раз ему твердила: брось ты этот самый табачище. Да разве он послушает? - отозвалась мать.
- Привычка. - Зевая, Андриан поскреб грудь и полез за кисетом. - Поди, Красиков опять тебя в город сманивал?
- Нет, сегодня об этом не говорили. А в город, если не будешь супорствовать, поеду.
- Что ж, до весны, пожалуй, можно, так чтобы вернулся к севу. Нынче, пожалуй, мне тяжеловато будет ходить за сабаном.
Каким-то образом до Февронии донеслось, что Василий собирается вместе с Красиковым на заработки в Челябинск. Недолго думая, она выехала с Изосимом в Косотурье. По дороге она поделилась своими, мыслями с Изосимом:
- Ты человек бывалый. Посоветуй, как быть с Василием. - И для того, чтобы скрыть истинную причину своего беспокойства, Феврония продолжала: - Андриан, отец Василия, задолжался мне хлебом. Обещал отдать сына в работники до пасхи, а он, как ты знаешь, прожил у меня до покрова. На днях слышала, что вместе с Красиковым - помнишь машиниста? - собирается в город. Как быть?
- Очень просто. Надо дать приставу четвертную - сунуть волостному писарю, и Обласов паспорт не получит. А куда он без него в город?
- И то правда, - обрадованно произнесла Феврония.
Когда Обласов явился в волостную управу за паспортом, он к своему удивлению, получил отказ. Запретили выезд в город и Красикову.
- Тебе паспорт не дали из-за Кирилла Панкратьевича, - говорил Андриан сыну. - Поди, чуял, что он сидел в тюрьме за политику?
- Слышал.
- Ну так вот, чем больше будешь связываться с ним, тем пуще на тебя будут коситься из управы и состоятельные мужики.
- Ну и пускай. Худого я ничего не сделал ни тем, ни другим.
- Оно так-то так. Да большой беды нет, что в город ехать не удалось. И здесь тебе работы хватит.
- Много наробишь на одном-то коне. Поди, сам видел за косотурской дорогой, сколько непаханой земли? Залежи да перелоги, а чьи? Да нашего брата - однолошадников. Ты вот целый век надсажался за сохой, а что получил? Грудь болит, да и руки, говоришь, ломит.
- С надсаду и конь падает, - вздохнул Андриан. - Что поделаешь, на то божья воля.
- А Лукьян вот не так говорит: "Господи, прости, в чужую клеть пусти, пособи нагрести да вынести".
- Ты, поди, от Красикова нахватался этих премудростей? - хмуро спросил Андриан.
- Причем здесь Красиков? Сама жизнь учит. Летось целую неделю у Лукьяна робил, а за что? За то, что он нашу кладь за три часа обмолотил своей машиной да еще плату потребовал. Так или нет?
- Оно так-то так, да ведь против богатого не пойдешь. Есть поговорка: с богатым не судись, с сильным не борись.
- Ничего, можно и побороться, - заявил уверенно Василий.
ГЛАВА 8
В канун рождества в Косотурье приехала Феврония. Похудевшая от епитимьи, которую наложил на нее старец Амвросий для "усмирения плоти", камаганская заимщица стала еще привлекательней. Остановилась она, как обычно, в доме отца.
Лукьян принял дочь с напускной строгостью.
- Зачем бог принес? - спросил сурово.
- Работника надо. Тебеневка началась, а Калтай, как на грех, без помощника остался.
- Поди, Ваську-табашника опять брать будешь?
- Посмотрю, если Андриан недорого запросит за Василия, тогда возьму.
Лукьян посмотрел на дочь исподлобья.
- И чего ты привязалась к нему? Как ровно других работников нет. Возьми из наших. Есть парни также болтаются зиму без дела. - Помолчав, добавил: - Ваське надо посуду каждый раз отдельную на стол ставить. Да исшо курит. А кто курит табак, тот хуже собак, - сказал он уже резко.
Феврония шумно поднялась со стула.
- Чуяла об этом и раньше. Ты вот лучше скажи, когда платить долг будешь?
- С деньгами плоховато стало. - Лукьян отвел глаза от пытливого взора дочери.
- Плоховато, говоришь? А сам хлеб скупаешь у мужиков.
- И тебе советую. - Лукьян потянул Февронию за рукав. - Чуял я от одного городского человека, что скоро хлеб взыграет в цене, - заговорил он вполголоса. - Да и свой-то хлебушко попридержи. Сказывал тот же человек, что гарью вот-вот запахнет. Понимай... - зашептал он на ухо дочери.
Молча кивнув отцу, Феврония вышла в небольшую горенку, где Изосим читал что-то Митродоре из старинной книги.
О приезде Февронии Василий узнал только на следующий день.
- Недавно был Изосим, - начал Андриан. - Велел сказать тебе, чтоб непременно зашел к Лукьяну. Приехала Феврония. Похоже, опять тебя в работники нанимать хочет.
- Кто ее знает. - Василий отвернулся к окну и поскреб пальцем наледь на стекле. - Неохота мне наниматься к ней.
- С хлебом туговато стало. Всего два мешка зерна осталось, да и те берегу на семена. А в сусеке мать уже веником муку подметает. Вот какие дела-то. - Помолчав, Андриан продолжал: - Нижние бревна избы сгнили, а где взять лес?
Василию уже надоели сетования на нужду, и он, одевшись, вышел на улицу.
Декабрь 1913 года был снежный. Косотурье потонуло в суметах. Василий взял лопату и начал отбрасывать снег от крылечка.
Февронию он заметил, когда она шла по тропинке через озеро. Прикрывая лицо от резкого северного ветра, Бессонова поднялась на косогор и, поправив пуховый платок, свернула в переулок к избе Обласовых.
- Здравствуй, Вася! - Феврония подала парню руку. Одетая в плюшевую душегрейку, отороченную дорогим мехом, разрумянившаяся от мороза, она была очень хороша, казалась моложе своих лет, и Василий невольно задержал на ней взгляд. На какой-то миг ресницы Февронии, покрытые легкой изморозью, дрогнули и глаза засветились счастьем. - Постоим здесь или в избу будешь звать?
- А тебе как?
- Лучше здесь, - ответила гостья и внимательно посмотрела на Василия. - Почему не приехал тогда, в покров, с Изосимом! - разделяя каждое слово, спросила она.
- Болел.
- Ты даже не спросишь, что со мной было в те дни, - в голосе Февронии прозвучала обида.
- Расскажи.
- Теперь нет охоты и рассказывать. Я вижу, тебе все равно, что бы со мной ни случилось. - И, как бы справившись с волнением, заговорила спокойно: - Пришла звать тебя в Камаган.
- Зачем?
- Поможешь мне в хозяйстве.
- А Изосим?
- Что Изосим?.. Он старый человек. Ему уже трудно разъезжать каждый день.
- Значит, снова в работники? - криво усмехнулся Василий.