- Братцы горцы! Я - из далекого Зауралья, вы - с Кавказа, Всех нас объединяет, как родная мать, партия большевиков, которая говорит: долой Корнилова! Долой Временное правительство! Вся власть - Советам! Мы боремся за волю, за лучшую долю...
- Я вам запрещаю говорить! - рука офицера легла на рукоятку кинжала.
- А я вам запрещаю обманывать народ и хвататься за кинжал, - заметив движение офицера, резко сказал Василий и добавил: - Теперь не царское время.
- Поручик Крапивницкий, вас вызывают в штаб полка, - крикнул какой-то офицер, подъехавший к трибуне. - Могу порадовать, - произнес он уже с сарказмом, - к нам прибыли члены мусульманской делегации. Я иду предупредить о возможных эксцессах, командиров Кабардинского к Дагестанского полков. Адью! - Офицер козырнул и тронул Коня.
- Переводить слова этого большевика я запрещаю, - соскакивая с трибуны, сказал своему переводчику Крапивницкий.
- По коням! - скомандовал он уже на татарском языке. Весть о прибытии членов мусульманской делегации дошла до всадников, и они продолжали стоять возле своих лошадей. Лицо Крапивницкого побагровело от гнева. - По коням! - повторил он резко команду.
Но никто не двинулся с места. Крапивницкий, чувствуя, глухое сопротивление солдат, поспешно зашагал к штабу.
После ухода Крапивницкого среди татарских всадников началось движение, они плотным кольцом окружили трибуну, с которой Обласов с помощью добровольного переводчика продолжал говорить:
- Нам нужно повернуть свое оружие против Корнилова, а не идти с ним. То, что говорил офицер, сплошной обман. Советская власть уважает обычаи горцев. Надо нам совместно со всеми народами России отстаивать власть Советов.
Подъехавший ближе к трибуне молодой горец начал внимательно прислушиваться к словам Обласова. Затем приподнялся на стременах и взмахнул папахой:
- Локанта! Молодцы! - и пожал руку рядом стоявшего татарина. - Теперь едем в Осетинский полк, поднимем братьев! - Выхватив клинок из ножен, он во весь карьер помчался по площади. До слуха Обласова донесся его призывный голос:
- Фа-дэс! Фа-дэс! Тревога! Тревога!
Митинги прошли и в других национальных частях "дикой дивизии". Посланники Кирова с помощью большевиков-агитаторов с честью выполнили свою миссию. "Дикая дивизия" как боевая единица корниловцев перестала существовать.
...В первых числах сентября семнадцатого года, когда корниловская авантюра подходила к своему бесславному концу, Василию Обласову удалось установить надежную связь с петроградскими рабочими, и он с большой группой солдат глубокой ночью перешел на сторону рабочих отрядов Петрограда. Началась подготовка к вооруженному восстанию. Василий, как опытный фронтовик, обучал молодых рабочих владеть оружием и строевой службе.
...Подхваченный людской лавиной с винтовкой наперевес он ворвался в Зимний дворец. В этот день для него, как и для всей страны, настала новая жизнь, полная тревог и опасностей.
До марта он нес со своими солдатами охрану Эрмитажа и затем был откомандирован с группой продработников, едущих в Сибирь, в свое родное Зауралье.
* * *
В конце марта солнце начало пригревать сильнее и кое-где на буграх уже чернела земля. В лесу, что окружал кордон, все еще лежали, казалось, не тронутые теплынью снега. Но за дальней глухоманью в слабом утреннем тумане уже любовно чуфыркали глухари.
На завалинке дома лесника, прислонившись к нагретой солнцем стене, дремали козы. Во дворе в лужах плескались утки и важно расхаживал петух, разрывая навоз, звал своих подруг.
В один из таких дней Глаша вышла на крыльцо, спустилась со ступенек и, неторопливо рассыпая зерно, стала кормить кур. За воротами залаяла собака. "Кто-то едет". Глаша неторопливо поставила лукошко и, открыв калитку, посмотрела в сторону косотурской дороги. Показался всадник. Ехал, видимо, издалека, его уставшая лошадь с трудом вытаскивала ноги из рыхлого снега, медленно приближаясь к домику лесника. И чем ближе всадник подъезжал, тем сильнее билось сердце Глаши. "Господи, неужели Вася?!"
Женщина побежала ему навстречу.
Путник слез с коня и без слов обнял Глашу. Когда первый порыв радости прошел, Василий спросил:
- Не ждала?
- Ну как не ждала. Ведь целых три года прошло с тех пор, как расстались, - уткнув счастливое лицо в грудь Василия, сказала Глаша. - Пошли в дом.
Феоктиса и лесник были душевно рады приезду Обласова, но вместе с тем у них мелькнула тревожная мысль: увезет теперь Глашу, как будем жить? Старики любили ее как дочь. Но опасение рассеялось, когда за столом Обласов заявил:
- Погощу денька два и опять в поход. Пускай Глаша поживет еще у вас с месяц. Потом увезу ее в город. Сейчас такая пора, что день и ночь приходится проводить в седле. Время тревожное. Надо хлеб у кулаков взять, отправить на станцию, а это не так-то просто. - Помолчав, Василий добавил: - Того и гляди получишь пулю из-за угла. Хуже, чем на фронте. Там хоть знаешь, где враг, а тут он порой такой ласковый, бьет себя в грудь, клянется, что любит советскую власть, а нож или ружье держит наготове. Да и в городе разной дряни осталось немало.
Вечером после ужина Глаша спросила:
- Как ты узнал, что я здесь?
- Был в Косотурье, там и узнал от матери. А с отцом вот несчастье случилось.
- Что такое?
- Отец был председателем комиссии по изъятию земли у кулаков. Мерщиком. Приехали как-то на пашню Сычева и стали перемеривать его землю. Лукьян был с ними. Вдруг из лесной опушки кто-то выстрелил и ранил отца. Стреляли в него, видно, на ходу, с лошади из дробовика. Ладно, отец ушел далеко от межи, но все же несколько дробин пришлось вынуть уже в больнице. Вот какие дела, Глаша. И меня кулаки грозились убить. Подметные письма находил не раз. Да ты не унывай. Мы ещё посмотрим кто кого, - закончил бодро Василий и, помолчав, добавил: - Трудное наше счастье, Глашенька. Зато крепкое, навек. Может, еще будут испытания, но духом падать не будем.
Перед отъездом Василий рассказывал:
- А знаешь, я недавно встретился с Прохором, он был в плену. Теперь он в Косотурье. А Кирилла Панкратьевича помнишь, он работает в Челябинском комитете РСДРП.
На следующий день, простившись со стариками, Обласов уехал. Глаша провожала его до Плоской долины.
- В Косотурье не езди. Кулачье поднимает голову, - предупредил ее Василий. - Я вернусь через месяц. Не горюй, - сказал он, видя, что Глаша поникла головой.
Но вернуться Обласову на кордон пришлось не скоро. Над Уралом и Зауральем нависли тучи гражданской войны.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
