- Сергей Яковлевич, все это я прекрасно понимаю, я сам люблю старика Митенко, но государственная копейка есть государственная копейка. - Шельбицкий развел худосочными руками, как бы говоря: ничего здесь поделать не могу.
- Это очень похвально, что вы так бережете государственную копейку. - Ковалев попытался глянуть Шельбицкому прямо в глаза, но тот упорно отводил взгляд в сторону. - Однако же оценивать судьбу честного человека в копейку государство наше считает преступлением.
Шельбицкий вскинул брови и, наконец, на какое-то мгновенье встретился со взглядом Ковалева.
- Простите, Сергей Яковлевич, но я вас не понимаю.
- Сейчас поймете. Насколько мне теперь понятно, недостача у Митенко насчитывается исключительно по углю. А вот скажите, при ревизии точно ли был измерен этот уголь?
- До сих пор меня в этом не упрекали. То, что я измеряю, всегда измеряется точно, - с достоинством ответил Шельбицкий и даже попытался забросить ногу на ногу, но тут же одумался.
- А вот скажите… сердце, человеческое сердце, глубину его, вы когда-нибудь пытались измерить? - Секретарь прищурился, и в глазах его мелькнуло что-то холодное, злое. Шельбицкий смущенно прокашлялся, не находя слов, чтобы ответить на неожиданный вопрос.
- Не пытались, а плохо, - ответил за него секретарь. - Для этого прежде всего свое сердце нужно очень чутко выверить, приняв его, так сказать, за единицу измерения. А оно у вас холодное, как чугунная гиря, и, кстати сказать, видимо куда менее точное.
- Помилуйте, товарищ Ковалев, - Шельбицкий крепко вцепился руками за поручни кресла. - Что вы говорите? Ведь… ваши слова граничат… граничат…
- А знаете ли вы, с чем граничит ваш поступок? - Ковалев встал, тяжело опираясь руками о стол. - Ведь вы же честного человека задумали отдать под суд!
- А как же?.. Неужели вы хотите, чтобы я покрывал растратчиков? - Шельбицкий тоже приподнялся над креслом, но тут же опустился, чувствуя себя словно пригвожденным тяжелым взглядом Ковалева.
- Вот что, бухгалтер-ревизор Шельбицкий, - сегодня я говорил по поводу Митенко с директором райторгконторы. Вам будет предложено тщательнейшим образом перемерить уголь, который находится в подотчете Митенко. - Немного помолчав, Ковалев добавил, глядя в лицо бухгалтера с беспощадной насмешливостью. - Учтите, что Митенко пирогами и водкой встречать вас не будет. Уж такой он вредный старик. Пусть это обстоятельство не послужит помехой для ваших измерений. Кроме того, постарайтесь совсем забыть о том, что он справедливо отругал вас однажды на собрании. Помните?
Шельбицкий кашлянул в кулак и крепко потер подбородок. На впалых щеках его выступили красные пятна.
- Ну, спасибо… спасибо… - пробормотал он, поднимаясь с кресла.
Когда бухгалтер проходил через приемную, то заметил в одном из кресел погруженного в тяжелую задумчивость старика Митенко.
"И его вызвал, сейчас успокаивать будет". Шельбицкий втянул голову в плечи и вышел, громко хлопнув за собой дверью.
Митенко так был погружен в свои думы, что не заметил бухгалтера. Лицо у старика было хмурым, утомленным, седые усы опущены, под глазами мешки.
"Какой позор на старости лет!" - в который раз думал он, напряженно дожидаясь встречи с секретарем райкома. Готовясь к чему-то, похожему на исповедь, старик невольно оглядывался на свой многотрудный жизненный путь.
Потомок русских поселенцев на Аляске, Митенко всю жизнь, как и его отец, занимался вместе с индейцами, эскимосами, чукчами охотой на пушного зверя и ловлей рыбы. В 1908 году, в одну из лютых эпидемий черной оспы, умерли его мать и отец, жена. Митенко решил покинуть Аляску. В 1910 году он перебрался на Чукотку, с мыслью переселиться потом в центральную Россию. Женившись на чукчанке, Митенко построил себе в поселке Янрай хижину и снова взялся за охоту. Дружно жил Митенко с чукчами. Но насколько его любили чукчи, настолько ненавидел американский купец Стэнли, обосновавший свою факторию в Янрае. Ненавидел за то, что Митенко мешал ему грабить чукчей. Бывало так, что чукчи просили Петра Ивановича быть посредником в их торговле с американским купцом. Ни угрозы, ни подкуп Стэнли на Митенко не действовали.
Вскоре на Петра Ивановича снова обрушилось несчастье - умерла при родах жена, оставив ему девочку. Заботливо растил Митенко дочь. Назвал он ее Ниной. Чукчи дали ей второе имя - Нояно. Когда появилась в Лаврентьевской бухте культбаза, Митенко отдал дочь в школу. Прошли годы. Теперь Нояно училась на Большой Земле на ветеринарного врача, а сам Митенко давно уже бессменно работал заведующим торговым отделением, пользуясь уважением и любовью чукчей не только в поселке Янрай, но и далеко за его пределами.
И вот, словно снег на голову, на него обрушилось несчастье. Митенко был почти уверен, что в ходе судебного разбирательства его оправдают и оставят в покое, но это будет потом, а как быть сейчас? Как теперь смотреть ему в глаза людям? И это в такое время, когда народ кровью и потом обливается в тяжелой войне с фашистами.
Митенко облокотился о колени, закрыл лицо руками и снова замер, погруженный в тяжелые думы.
И вдруг он услышал, что его вызывают. Петр Иванович поспешно встал, зачем-то вытащил очки, снова спрятал в нагрудный карман измятой гимнастерки.
Секретарь райкома вышел из-за стола навстречу Митенко. Какое-то мгновенье старик жадно всматривался в его лицо: нет ли в нем хотя бы тени отчужденности, холода недоверия или, быть может, даже беспощадного осуждения… Но нет, Ковалев встречают его по-прежнему. И прищур его глаз с лукавинкой, и дрожащая в уголках губ улыбка, и извилинка седой пряди, порой падающая на высокий выпуклый лоб, - все это старик запомнил давно, до мельчайшей черточки, и сегодня все это казалось ему особенно знакомым. "Не верит, нет, не верит, что я могу быть сукиным сыном", - мелькнуло у него в голове. И от этого еще сильнее вспыхнуло желание немедленно высказать все, до последней мелочи, чтобы Ковалев мог подумать: "Ну, вот так все и есть, как я предполагал, старика сильно обидели, оскорбили".
И Митенко начал говорить быстро, быстро, задыхаясь, словно боясь, что его не дослушают до конца.
- Ведь он же… Шельбицкий этот… когда мерял? Когда уголь в овраге снегом завалило… Был сугроб огромный… только вот к осени проклятый растаял…
- Знаю, дорогой Петр Иванович. Все знаю, - Ковалев крепко пожал старику руку. - Садись вот сюда, поудобнее, в это кресло.
Растерянный, сконфуженный, с чуть дрожащими руками, на которых резко выделялись синие набухшие вены, Митенко показался Ковалеву как-то особенно старчески беспомощным, усталым.
- Так вот, весной, - когда снег отваливали, с ним и угля немало в сторону отшвырнули, а он, знаете, у нас, на Чукотке, больше тысячи рубликов тонна! - снова заспешил Митенко, прижимая руку к сердцу, как бы умоляя поверить, что слова его истинная правда.
- Знаю, - знаю, ты говорил Шельбицкому, что нужно подождать, пока снег растает, - подхватил Сергей Яковлевич. - А он сказал, что еще не встречал случая, когда снег превращался бы в уголь. Так, что ли?..
- Да, да, это истинно его слова, а откуда ты знаешь?..
- Знаю, Петр Иванович, и убедительно прошу тебя успокоиться. Тебе пора уже здоровье свое беречь по-настоящему. А уголь твой будет замеряться снова, - как раз вот ты говоришь, что сугроб уже растаял.
Митенко вздохнул так, словно внезапно освободился от чего-то неимоверно тяжелого, что стискивало ему грудь.
- Спасибо… - спасибо тебе, Сергей Яковлевич, я знал, что честные люди в обиду меня не дадут…
- Ну, так чего же ты так переживаешь? Поди, постарел за эти дни лет на десять.
- Ну, да как же, Сергей Яковлевич? Тут только одна мысль о суде, как коршун, сердце закогтила… и потом обидно: есть же люди, которым засудить человека просто в радость, все равно что свадьбу сыграть… Тьфу ты, вразуми их господь бог, как это говорится, что так негоже делать.
- Не бог, а вот мы, люди, постараемся вразумить, - возразил Ковалев, энергично смыкая лежащие на столе руки в замок. - Итак, говорить нам об этом больше нечего. Вызвал-то я тебя, Петр Иванович, совсем по другому делу.
Митенко выпрямился: во всей его по-стариковски грузной фигуре почувствовалось оживление.
- Знаю я тебя давно, пятнадцать лет знаю, - продолжал Сергей Яковлевич. - Многому у тебя научился, когда еще молодым, безусым попал в Янрай. Прекрасно мне известно твое тяжелое, честное прошлое. И вот решил я дать тебе рекомендацию в партию.
- Мне… рекомендацию в партию? - Митенко встал. Седые, косматые брови его поднялись кверху. - Но я же, Сергей Яковлевич…
- Понимаю. Ты никогда никому не говорил, что собираешься вступать в партию…
Митенко закрыл на мгновенье глаза.
- Еще раз спасибо тебе, Сергей Яковлевич, за доверие… Ты не ошибся, что о партии мною думано-передумано… Мог бы я, конечно, обойтись и без этого, как его… без оформления. Но сейчас, когда вражья сила - вон куда, к самой Волге катится, оформление это, как я своей старой головой думаю, имеет, пожалуй, свой смысл…
- Да. Ты правильно рассудил: оформление это сейчас имеет свой особый смысл, - подчеркнул Ковалев слова Митенко. Он хотел сказать еще что-то, но тут дверь в кабинет отворилась и снова захлопнулась. Послышались голоса спорящих людей. Ковалев и Митенко недоуменно переглянулись.
- Никак Гивэй буйствует, его голос! - сказал Петр Иванович, прислушиваясь к шуму за дверью.
- Пустите, я говорю… Я уже везде был, сейчас к секретарю райкома пойду. Фашисты опять наступают! Почему такое, не понимаете, а? Мне надо!