3
Степа проснулся и увидел над собой желтый бревенчатый потолок, по которому торопливой гармошкой струилась солнечная рябь. "Тук-тук! - падали с потолка сияющие капли. - Тук-тук!.." "Ж-живем, ж-живем!" - радовались водяные жуки, скользя по мелким волнам. За стеной закричал петух: "Кину в реку-у!" Степа привстал и огляделся.
Оказывается, он был в какой-то деревенской горнице. И это не солнечные капли падали - это стучали на стенке ходики, похожие на скворечник. И не водяные жуки скользили по волнам - ленивые осенние мухи жужжали на оконном стекле. А за окном не было речки, про которую кричал петух, - просто сноп солнечного света попадал в квадратное зеркало на буфете, отраженные лучи вприпрыжку бежали по потолку и соскакивали на большую русскую печь, - наверное, очень горячую, потому что лучи мгновенно пропадали, будто испарялись…
- Принцессы, завтракать! - прозвучало за дверью.
И Степа тотчас вспомнил, где он. Сейчас в горницу войдет королева - та самая, что вчера поила Степу молоком и укладывала спать. Дочери называют королеву "мама Дуся", у нее муж - колхозный бухгалтер, но это ничего не значит. Стоит взглянуть на нее, как сразу становится ясно, что она - королева.
Вот она входит в дверь. У кого еще может быть такой рост, такая голова в короне блестящих волос, такая величавая поступь? Кто, как не королева, разговаривает таким властным голосом? Кто бросает такие грозные взгляды?
- Надежда, Любка, Дарья, Вера! - зовет она, - Катерина с Тоней! Машенька! Что вас, оглашенных, не дозваться!..
И вот вплывают в горницу принцессы. Степа вчера не мог их сосчитать, он только увидел, как они все прелестны, как добры и ласковы.
Первой появляется принцесса Надежда - она самая старшая, она взрослая, она сама почти королева.
Второй входит принцесса Люба - ей, наверно, тоже много лет, около пятнадцати.
Третьей входит принцесса Вера - ровесница Алешки.
Четвертая и пятая принцессы, Катя и Дарья, впорхнули вместе, - они близнецы и, вероятно, учатся в одном классе.
Шестая принцесса, Тоня, первоклашка, бредет заплаканная: ее уже успели нынче поставить в угол.
А седьмая принцесса, Машенька, самая умная, самая добрая, самая красивая, слезает с печки, приговаривая:
- А Пашка опять зубы не чистил. Я знаю!..
Семь дочерей у королевы и восьмой сын Пашка.
Муж, колхозный бухгалтер, не очень годится в короли. Он лысый, в пенсне, и ревматические ноги его засунуты в шерстяные носки до колен. Но ведь известно, что среди королей редко попадаются приличные с виду фигуры.
- Брось читать газету! - говорит ему королева. - Пашка, иди зубы почисть.
- Да я чистил!.. - вскрикивает Пашка.
- Врет он, - заявляет принцесса Дарья. - Только щетку обмакнул. А порошок из коробки высыпал.
- В кино сегодня не пущу, - выносит приговор королева. - Так и знай.
- А чего я сделал?!
- Не лалыкай попусту. Иди чисть. А ты, Люба, проследи за ним.
По левую руку от себя королева сажает Алешку, по правую руку - Степу. Принцессы подвигают к себе тарелки и разбирают груду алюминиевых ложек, На столе - буханка хлеба, крынки с томленым молоком и закопченный, дымящийся чугун с обитым краешком.
- Опять картоха! - возмущается Пашка.
- А в Африке снег выпал, на западном берегу… - робко произносит король. - Даже автомобильное сообщение прервано. А в Америке цитрусовые померзли.
Королеву эти новости не волнуют. Ей хватает забот в своем королевстве.
- Я сегодня запоздаю, - говорит она. - Собрание на ферме. Ты, Люба, ужин сготовишь, Катя и Дарья поросенка покормят и куриц. Ты, Пашка, воды натаскай в кадку. Вере - корову доить.
- Не буду! - с набитым ртом кричит Пашка.
- Будешь. Любка, проследи.
- Что я, хуже всех?! Как воду таскать, дрова носить, так всегда Пашка! А одежду покупают одним бабам! Верке платье новое купили? Катьке с Дашкой купили? А мне чего? У меня все штаны в дырках!
- По заборам не лазай! - говорит принцесса Дарья наставительно.
- Не пойду в школу! - угрожает Пашка.
- Пойдешь. Как миленький… - Королева останавливает взор на старшей принцессе. - Надежда, а твой королевич сегодня заедет?
У старшей дочери, оказывается, уже есть королевич. Надежда смущается, опускает свою гордую голову и шепчет:
- Приедет…
- Дам ему порученье. Пускай, во-первых, вот этих братцев свезет в Озерки и на автобус устроит. - Королева кивает на Алешку со Степой. - Во-вторых, пусть Веру довезет до универмага, надо кое-чего купить.
- А с кем Машеньку оставим?
- Пусть тоже прокатится.
- Хорошо, мама Дуся, - послушно говорит принцесса Машенька, самая умная, самая добрая, самая красивая. И добавляет: - А Пашка два куска сахару стащил.
Нет, этот день начался хорошо; у Алешки с утра было прекрасное настроение. Его разбудил Пашка, этот разоблаченный цыганенок, зашептал: "Айда в озере искупнемся!.. Пока бабы не встали!" - и Алешка согласился, и правильно сделал, что согласился.
На озере лежал плотный туман (не на самой воде, а чуть выше; присев, можно было увидеть в щелку противоположный берег), а вода оказалась холодной до судорог. Но нельзя же было спасовать перед новым приятелем!
Алешка, зажмурясь, бухнулся в воду, закричал как ошпаренный, заколотил руками, а когда выскочил на берег, озноб мигом исчез и даже сделалось жарко. И как же славно стало дышать после купанья, как толчками заходила, заиграла в нем кровь, как напряглись в нем тогда мускулы! Захотелось побежать, помчаться по свинцовой, дымящейся от росы траве, чтоб посвистывало в ушах, чтоб секло ветром глаза…
А затем к озеру пришла Пашкина сестренка Вера. Вечером Алешка не видел ее, а может быть, просто не рассмотрел. Впрочем, нет же, нет, он и сейчас ее не рассмотрел как следует, весь облик ее так и остался расплывчатым, неясным; Алешка не ответил бы, какие у нее глаза, какие волосы, какого она роста… Все это было абсолютно неважным. Когда Вера пришла, Алешка сразу почувствовал перемену в окружающем, что-то неуловимо изменилось, изменилось и в нем, где-то внутри него, и он как будто вырос. Потому позже Алешка уже все время чувствовал ее присутствие. Она купаюсь где-то в стороне, домой шла позади Алешки, он даже не слышал ее шагов, а в груди колотилось: "Она здесь… она здесь!.." Ему не надо было смотреть на нее, он, радовался при одной мысли, что можно, если захочешь, обернуться и посмотреть; он не торопился заговаривать с ней, радуясь уже тому, что можно заговорить… Он не думал о том, что уедет через какой-нибудь час, что больше не встретит ее, что не успеет хорошенько с ней познакомиться; не было ни грусти, ни сожаления, была только радость, которую сам он не мог объяснить себе.
Алешка не знал еще, что это утро запомнится ему до мелочей: и туман, похожий на причесанную желтоватую овчину, и запах промокшей буреющей травы, и шипение озерной воды, набегавшей на темные, скользкие, будто намыленные, мостки, и стеклянный робкий перезвон синиц на березе, и листья, падавшие с этой березы, и своя беспричинная радость, восторженное ощущение силы, здоровья, чистоты…
Алешка не знал, что и эта девочка тринадцати лет, почти незнакомая, неузнанная, не исчезнет из памяти его, а, напротив, все чаще, все чаще будет вспоминаться, и облик ее, словно бы проясняясь, делаясь четче, станет восприниматься все более зримо… Будет в Алешкиной жизни любовь, и не одна, потому что вряд ли бывает у человека только одна любовь, но все равно даже про самую дорогую, самую сильную свою любовь Алешка не скажет, что она та, какой ему хотелось бы, а той, своей, единственной, какой хотелось бы, останется у него лишь вот эта полудетская, странная, необъяснимая, прекрасная в своей чистоте любовь.
Сколько раз Алешка в счастливые свои минуты, когда, казалось бы, все достигнуто и желать больше нечего, - сколько раз он еще вспомнит эту девочку и поймет, что нет же, нет - могло быть лучше, могло быть прекрасней, а вот не получилось, и он виноват в этом; сколько раз Алешка, разбираясь в поступках своих, почувствует стыд перед этой девочкой, только перед нею, а не перед кем-нибудь другим, кого он тоже способен судить; сколько раз в иные минуты, неудовлетворенный, мучающийся, он скажет себе: "Да ведь было же, было же у меня много хорошего!.." - и среди всего хорошего, что выпало ему в жизни, первым будет воспоминание о девочке, встреченной утром на озере…
Они шли к дому; он не видел Веру и не слышал ее шагов за спиной, а внутри стучало, билось: "Она здесь… она здесь…" Пашка жаловался на горькую свою судьбу, рассказывал, как притесняют его "бабы" - не дают свободно шагу ступить, сплошные нотации с утра и до вечера, поневоле из дому побежишь, а Алешка улыбался и говорил себе, что, в сущности, этот цыганенок - прекрасный парень; пусть он ругает сестер, но все равно видно, что он любит их, и сестры его тоже чудесные, милые девчонки. "Мама Дуся" встретила его у крыльца, посадила рядом с собой на ступеньку, с пристрастием начала расспрашивать: что, как, откуда, а он опять улыбался и думал, какая она славная, невзирая на грозный, командирский свой вид.
А сидя за столом (до чего же вкусна была рассыпчатая, блестящая на изломе картошка, ноздреватый хлеб с приставшей на корочке серой мукой, густое томленое молоко, текущее ленивой складчатой струйкой в стакан!), он ничуть не удивился, когда узнал, что Вера поедет вместе с ним в Озерки. Иначе не могло быть в это счастливое утро, удачу не надо было вымаливать, удача везде ждала Алешку сама…