Пользуясь скупым последним теплом, дышали в ночи жилистые крепкие листья подорожников, кустики лесной земляники, сложенные веером манжетки, мохнатые, в белых пятнышках медуницы, ломкие, полные белого сока одуванчики; они зелеными уйдут под снег, переждут зиму и вновь поднимутся к солнцу - травы будущей весны.
Без ветра, сама собой осыпалась, текла с ветвей подсохшая листва; с легким щелчком отрывался черешок, и под ним, в углублении, показывалась новая почка, еще плоская, туго спеленатая, но уже вдохнувшая первый глоток воздуха.
Неисчислимое, как звезды, множество семян расселялось в эти минуты по земле; набухая, семена ввинчивались в липкую сырую почву, опускались на вертящихся парашютиках, плыли по воде, летели, прилипнув к птичьим крыльям и лапкам, - и в каждом семени, даже крохотном, даже невидимом для глаза, были заключены целые поколения будущих живых существ.
- Объясните-ка мне, что это за бивак? - внезапно прозвучал в темноте голос.
Алешка со Степкой вздрогнули и обернулись. Освещенная снизу красным пламенем, стояла возле них седая полная женщина с портфелем. В ее выпуклых очках отражался огонь костра - в каждом стеклышке по пляшущему язычку.
- Антон Тимофеич! - крикнула женщина. - Подите сюда.
Из тьмы возникла вторая фигура - старик в брезентовой скрежещущей накидке. Под мышкой у старика торчало кнутовище.
- Полюбуйтесь, где они разложили костер! Рядом сено. Доски. Бревна. Вы что - ненормальные?
- Пассажиры, наверно, - сказал старик. - С пристани.
- Вы что, одни? Без взрослых? - спросила женщина, нацелив на Алешку пламенеющие очки.
- Одни, - робко отозвался Алешка и встал, как перед учительницей.
- Почему?
В другое время Алешка и не подумал бы отвечать ей. Уж если бы очень прицепилась, он бы произнес свой пароль - авось помогло бы. Но сегодня, после всех событий, после всех страхов, после этой ночевки под открытым небом, Алешка послушно ответил женщине, и фамилия отца не прозвучала в его ответе. Может, растерявшись, он забыл о ней, может, засомневался, известна ли женщине эта фамилия? Все-таки их занесло далеко от поселка, и тут могут не все знать отца; вот, например, не знает же цыганенок…
Алешка честно объяснил, как они сели не на тот буксир, как испугались и сошли в Бежицах, ничего не сказав капитану. Только про деньги и билеты Алешка умолчал.
- Значит, вы вдвоем с братом, - определила женщина. - А это кто спит?
- Это цыган, - сообщил Степа с почтением в голосе. - Он кочует. И завтра будет дальше кочевать.
- Он так сам отрекомендовался?
- Ага.
- Антон Тимофеич, взгляните-ка! - сказала женщина. - Как будто знакомый цыган, а?
Старик нагнулся и потыкал кнутовищем в резиновую кеду.
- Бухгалтерский Пашка?
- Ну конечно. Он самый.
- Ах, шантрапа, куда стреканул! - изумился старик. - Опять!
- Паша! - строго позвала женщина.
Цыганенок открыл глаза и вновь быстро зажмурился. Белые его кеды замерли, прижавшись поближе к телу.
- Паша!
- Ну, чего пристали? - тоненько заныл цыганенок, не открывая глаз. - Чего вам надо?
- Отец его по всей деревне разыскивает, мать на себе волосы рвет! - сердито начала женщина. - А он, видите ли…
- Никто там не рвет! - заныл цыганенок. - Я их предупреждал, что все равно убегу!
- Безобразник! Как не совестно!..
- Это им пускай будет совестно! - гневно сказал цыганенок и сел. - Всю мою жизнь заели!
Очки у женщины отчего-то затряслись, замигали.
- Антон Тимофеич, - кудахчущим голосом произнесла она, - отвезите их всех в деревню. Тут недалеко, я пешком доберусь. Цыгана сдайте на руки матери, а этих путешественников - ко мне домой. Завтра придумаем, как быть.
- Все равно не буду! - закричал Пашка угрожающе.
- Держите его крепче, Антон Тимофеич. А ты, юноша, сообщи-ка свой адрес. Я на пристани телеграмму отправлю, чтоб родные ваши с ума не сходили…
Алешка назвал городской адрес, женщина, наклонясь к огню, записала его на каком-то бланке с печатью и ушла, сверкнув на прощание очками.
- Ну, подымайся, кочевники! - недовольно сказал Антон Тимофеич.
"Тру-ру-ру… - бурчало в животе у лошади. - Тру-ру-ру…" Тарахтели колеса по невидимым камням, щелкали невидимые копыта, погромыхивала, как жестяная, накидка на плечах Антона Тимофеича. На белом полотне дороги виднелась только голова лошади с угольно-черными ушами; в такт размеренному топоту она качалась, качалась…
Повозка, в которую их посадил Антон Тимофеич, была диковинная, Алешка еще не встречал таких: над парою колес укреплен высокий кузов, сплетенный из прутьев, будто корзина. Вероятно, повозка была состроена для двоих, но теперь, когда в нее втиснулись четверо, приходилось опасаться: того и гляди кувырнешься за бортик. И все-таки хорошо было ехать, зная, что впереди ждет тебя человеческое жилье, тепло, ночлег…
- Из-за тебя, сопляка, - говорил Пашке Антон Тимофеич, - докторша пешком к больному пошла. Ты это сознаешь? И я лишний рейс делаю!
- Никто не просил! - огрызался Пашка.
- Взял моду из дому бегать…
- Все равно не буду среди баб жить!
- Бабой сваи заколачивают. А у тебя в семье - женщины. Слабый пол.
- Хэ! Вы не знаете, какой это слабый!
- То на стройки бегал… На Братскую ГЭС, что ли? То, понимаешь, кочевать направился… - Антон Тимофеич, громыхнув накидкой, ткнул Пашку под бок. - Я чую, откуда ветер подул. Цыгане к нам в колхоз вступили. Восемнадцать душ. Вот он и заразился новой модой… А того не понимает, что и цыган-то нынче перековался, сидячим стал.
- У цыган стольких баб нету! - закричал Пашка.
- Погоди, бабы тебе всыплют. Женщины то есть.
Посмеиваясь, Алешка слушал эти разговоры; внутреннее напряжение понемногу исчезало в нем, он успокаивался, после тревог и волнений наступало какое-то расслабленное полузабытье. От лошади, от накидки Антона Тимофеича пахло дегтем, навозом, кислой овчиной, вздымалась и опадала белая дорога, скрипел плетеный кузов, однообразно, размеренно пощелкивали копыта, плыли на обочинах мокрые кусты, - плыл туман, луна катилась над лесом, пронизывая редкие волокнистые облака и не отставая от повозки. Лишь иногда, минутами, как порыв холодного ветра, что-то тревожное возвращалось к Алешке - безотчетно, смутно, зыбко… Ему чудилось, что он забыл сделать сегодня какое-то важное, необходимое дело, что он опаздывает куда-то… Но слышался рядом голос Антона Тимофеича, дергалась повозка, голова Степы, сидевшего впереди, мягко толкалась Алешке в грудь - и вновь приятное забытье охватывало его. Он вздыхал, удобней устраивался на сиденье, бездумно смотрел, как течет под колеса мерцающая дорога, как мерно кланяется лошадиная голова с настороженными ушами - одно ухо вперед повернуто, другое - назад… "Тру-ру-ру! - бурчало у лошади в животе. - Тру-ру-ру!.." Степа спросил сонно: "Чего это она?" - "Кто?" - "Да лошадь-то…" Антон Тимофеич ответил: "Это в ней реакция происходит. К старости вроде ракеты действует…"
Алешка хотел рассмеяться, но тотчас забыл слова Антона Тимофеича, они словно бы проскользнули, растаяли…
Дорога вилась по склону холма, белые петли нанизывались одна на одну; холм поворачивался, голова лошади почему-то закачалась на фоне звезд, а луна, совсем побледневшая, вдруг очутилась внизу, возле дороги. "Наверное, озеро…" - подумалось Алешке; возникли справа низкие крыши с антеннами, забрехали собаки. "Все равно не буду!" - зазвучал над ухом Пашкин голос, и, очнувшись, стряхнув дремоту, Алешка сообразил, что они уже в Двориках.
Повозка остановилась где-то посередине деревни. Рядом, в ближайшей избе, была распахнута дверь; косой, клубящийся в сыром воздухе свет обрисовал ступеньки крыльца, края дороги и поникшие, дряблые кусты георгин в палисаднике. И сразу же свет замигал, перед крыльцом забегали.
- Ладно, я поутру с тобой займусь! - донесся женский голос. - Любка, слей ему воды умыться! Эка вывалялся!
- Не буду, чего пристали!.. - заныл Пашка.
- Вера, помоги Любке. Дарья, неси с погреба молоко, хлеба нарежь. Антон Тимофеич, этих двоих ребят оставляй тоже у меня. Незачем докторшу беспокоить. А у нас все одно кутерьма…
Громадная тень шагнула к повозке, где-то над Алешкой забелело пухлое, широкое женское лицо.
- Батюшки, один-то совсем малек!..
Женщина подхватила рукой сонного Степу, другой рукой крепко взяла за локоть Алешку и повела на крыльцо.