- Я еще не шумел, я еще буду шуметь, - свирепел Васька. - Да я до Москвы дойду, да я знаешь кто? Я невменяемый! Я могу знаешь, - он с силой хряснул костылем об пол. Заведующий схватился за сердце и в конце концов сдался: Глазкову выдали пятьсот рублей.
- Вот так-то лучше, - удовлетворенно сказал Васька заведующему, на прощанье пожимая ему руку.
От всей этой сцены у Глазкова остался пакостный осадок на сердце. Ему было стыдно. Васька похлопал его по плечу:
- Не журись. Ты не жди, когда тебе дадут. Сам бери.
В другой раз ходили в горисполком и выпросили, кроме хлебных карточек, еще и карточки на масло, на крупу и даже на водку. Васька опять успокаивал:
- Ты не красней, не красней. Попрошайничать, как другие, я не пойду, гордость не позволяет. А работать - я калека. Был грузчиком, но какой я грузчик теперь?
- Но ведь сейчас всем трудно, разве только нам? - пытался было высказаться Владимир. Васька перебил его:
- Тебе что другие? Какое тебе до них дело? Ты о себе думай, другие о тебе не подумают.
Кто знает, чем бы кончилась эта сомнительная дружба с Васькой Пыхом, если бы не объявился вдруг Семен Демин.
Однажды летом, в самый жаркий полдень, когда все живое попряталось в тень, а Владимир забрался в прохладный амбар, где стояла старая скрипучая койка, и читал, к дому с треском подкатил мотоцикл, удивив местных мальчишек. В ту пору мотоциклы с колясками были еще большой редкостью. С мотоцикла слез здоровенный мужик. Тетка Василина вязала чулки в сенках, первой выскочила за ворота: она испугалась - уж больно сильно трещал мотоцикл. Мужчина заглушил мотор и в воротах столкнулся с Василиной.
- А ну! - он грудью двинулся на нее, - где тут прячется Володька Глазков? Подайте мне его сюда!
Тетка не знала, что и подумать: шутит незнакомец или нет?
- Да он… ничего… - забормотала несвязное, отступая во двор. - Сейчас позову.
Владимир услышал разговор, схватил костыль, торопливо, рискуя упасть, сбежал с рундука и заспешил к воротам. Несказанно обрадовался: Семен Демин! Родная душа, дружище! Как вымахал - богатырь богатырем! Илья Муромец!
Семен увидел ковыляющего к нему тщедушного человечка с черной челочкой на лбу и смутился. Наверно, всяким ожидал встретить друга детства, но только не таким жалким. Однако стряхнул с себя смущение, схватил Глазкова в охапку, по-дружески легонько тиснул в объятиях. Тетка Василина испуганно вскрикнула:
- Что ты делаешь оглашенный! Раздавишь ведь, вон у тебя какая лапища, будто у медведя!
- Ничего не сделается ему, - весело утешил он Василину. - Крепче будет. Жить еще можно, правда, Володя?
- Можно, - согласился Глазков, взволнованный этой встречей. Обрадовался Семену и в то же время растерялся: очень уж они были теперь разные. Маленьким, робким чувствовал себя перед другом-богатырем. Незаметно кивнул тетке: мол, что есть, приготовь, угостить надо друга. Но Семен перехватил этот кивок и сразу запротестовал:
- Нет, нет! Тычем сейчас занимаешься? Ничем? Ну и отлично. Садись в люльку, поедем в лес, к Горанихе. Давно мы там с тобой не бывали.
- Давно.
- Тогда поехали!
Да, давно друзья не бывали в этих заповедных местах. Они уехали далеко, через Уфалейский перевал, в горы. Свернули в сторону, остановились на берегу светлой речушки Сугомак, спрятавшейся в черемуховые заросли. Там, в отдалении, высилась гора, а на ее склоне примостился серый морщинистый шихан, похожий на огромный толстый палец сказочного великана.
Перед войной вдоволь побродили по этим местам, и сейчас от этой черемуховой речки, от дальних и от ближних синих гор, от серого шихана, от голубого неба, по которому ползли пузатые белые облака, излучалась невидимая энергия, будоража души друзей, властно уводя их в прошлое.
- Помнишь? - спросил тихо Семен, кивнув на шихан.
- Помню, - отозвался шепотом Владимир, - все помню так ясно, так чисто, как будто было это вчера, как будто не было ничего - ни войны, ни скитаний…
В детстве Владимир забрался на ту скалу-шихан, встал на махонькую площадку на вершине, и дух захватило. Коршун неподвижно распластал над ним крылья, смотрел на мальчика круглым желтым глазом, а Владимир закричал:
- Коршун, коршун, колесом,
Твои дети за лесо́м!
А выше коршуна плывут облака. Прыгнуть бы, ухватиться за них и поплыть далеко-далеко над горами, над городами и морями в сказочную страну, о которой рассказывала мать.
Вокруг го́ры, ближние - темно-зеленые, а дальние - синие-синие.
Внизу у подножия стоит Семка и кричит:
- Эге-гей! Володька-а! Слеза-ай!
Но слезть с шихана Владимир сразу не смог. Испугался. Хотел было попробовать, лег на живот, спустил ноги, потихоньку стал съезжать, а нога не нашла опоры, рука сорвалась, и он повис на одной руке, оцепенев от ужаса. Потом отчаянным усилием снова, вскарабкался на площадку. Семка торопил:
- Слеза-ай скорее!
Солнышко уже клонилось к горе, наступал вечер.
- Не мог-у-у-у, - ответил Владимир. - Не мог-у-у-у.
Семка заметался возле шихана, не зная, что делать. Недалеко был покос Глазковых, Семка побежал за Володькиным отцом.
А в это время Владимир снова попытался слезть с шихана. Поборол страх, и все кончилось благополучно. Прибежал отец с Семкой. Увидев сына живым и невредимым, он облегченно вздохнул и сознался:
- Бежал тебя выручать и думал: спустишься с шихана, выпорю, как Сидорову козу. И не за то, что полез черт знает куда, а за то, что ты оказался таким трухлявым. Какой, думаю, у меня сын трусливый, хотя порой гоношиться любит: я да я! Но ты победил страх. Молодец!
Вот эту историю сейчас и напомнил Семен Демин.
Они растянулись под березой. Владимир рассказал о себе, а Семен - о себе. Живет в Карабаше, трудится на медеплавильном, мастером. На войне не был, работал на заводе, медь варил - по брони от армии освободили. Кому-то и в тылу надо было трудиться.
- Недавно узнал, что ты вернулся, взял у товарища этот быстроход, - Семен показал на мотоцикл. - И к тебе. Да вот, понимаешь, слышал о тебе плохое.
Владимир от смущения грыз травинку и молчал. Потом неуверенно спросил:
- Что плохое?
- Дружками обзавелся, ходишь по учреждениям, попрошайничаешь.
- Да это ж… - хотел было возразить Владимир.
- Знаю. Ты что, так и жить собираешься?
- Давай договоримся: не будем поучать. Ясно? У меня на плечах своя голова, у тебя своя.
- Я тебя поучать не буду, я тебе по старой дружбе морду могу набить, не посмотрю, что ты такой израненный с войны вернулся!
- Ой ли?
- Мне за тебя стыдно, понял? Не хватало, чтоб ты еще милостыню просил.
- Не твое дело!
- Мое! И ша - молчи. У тебя вся жизнь впереди, а что покорежило тебя на войне - смирись. Новая нога не вырастет, а жить надо и не так, как ты собираешься. Ты все растерял, у тебя нет завтрашнего дня, как можно жить, не видя впереди огонька?
- Что ж делать?
- Что хочешь, только найди себе цель, слышишь? Цель найди, иначе пропадешь. Учиться иди, задай себе цель - инженером сделаться, а то и педагогом. И добивайся. Тогда у тебя жизнь смысл получит, а все ненужное смоет.
- Эх, как легко ты рассуждаешь. Цель, учиться! Я, может, сам об этом думал, да куда я с таким здоровьем? Кому я нужен?
- Ишь, какую философию придумал, а? Чтоб оправдать самого себя - на что, мол, я нужен. По-моему, ты просто трус.
- Сколько лет не виделись, - усмехнулся Владимир. - И вот, пожалуйста, говорить больше не о чем.
- Найдется о чем, всему свое время. Ты боишься трудностей, прячешься от них за свою подленькую философию.
- Ну, знаешь ли!
- Да, да! Ты почему нюни распустил? Кто дал тебе право нюни распускать? Тетку не слушай - ей бабья жалость не дает далеко видеть. Выбрось из головы, что тебе труднее всех и хуже всех. Бред! Ерунда! Мне тоже трудно, а сил во мне видишь сколько! Я неучем пришел на завод, сейчас мастером работаю, а неучем так и остался. Теперь грызу науку, зубы трещат, в мозгах хоровод от разных формул и задач, но надо, понимаешь ты меня или нет? Надо учиться! У меня ведь семья, у меня ведь работа. Дочурка нынче в школу пошла, да две мал-мала меньше. А ты один, тебя не вяжет по рукам работа. Учись, определяйся в жизни, а ты нюни распустил. Я до сих пор помню слова, которые тебе отец сказал, когда ты сполз-таки сам с шихана. Мол, страх победил и молодец! Давай, дружище, и растерянность побеждай. И на твою долю дел достанется, ой-ой сколько. Не согласен?
- Согласен, - тихо отозвался Владимир.
Сначала ему больно было, когда Семен принялся его ругать, но затем как-то отлегло от души, будто столкнули с груди тяжелый камень, и сразу стало легче дышать.
- Ну, раз согласен, стоит по этому поводу по сто граммов, а? Употребляешь?
- Употребляю.
- Надо полагать, жизнь тебя, однако, потерла. Ну, ничего! Я поехал, все захватил с собой. Думаю, встретимся да не выпьем? Не бывает такого!
Потом Семен много раз еще помогал Владимиру, и сейчас они в переписке. Семен изредка приезжает в гости. Дочку замуж выдал, дедом скоро будет. Время-то как скачет!
. . . . . . . . . . . . . . .
- Вот такова, друзья, вторая моя одиссея. Так я стал учителем, и сейчас мне кажется, будто я мечтал стать не только военным, но и педагогом.