- Мы привычные, - сказал Юра. - Не проспим.
Остались Женька Волобуев, Настенька, Юра Семенов и еще человека три.
…Однажды Глазкову позвонил хороший приятель и сообщил, что вечером в отделении Союза писателей будет Фадеев. Владимир Андреевич работал тогда в обычной дневной школе, и вечер у него был свободен, Фадеев в то время жил в Челябинске, на Смолинских дачах, и писал новый роман о металлургах. На встрече с челябинскими писателями он читал главу из "Черной металлургии", как он сам выразился, "свеженькую, еще горяченькую, прямо из-под пера". Фадеев заразительно смеялся и походил на стройного юношу, только рано поседевшего.
Вот об этом и рассказал сейчас Владимир Андреевич. Потом заговорили о поэзии. Кто-то спросил Владимира Андреевича, любит ли он стихи. Конечно, любит. Кто же их не любит.
- А Есенина? - сверкнул очками Волобуев.
- Есенина знаю наизусть.
- Почитайте! - попросила Настенька.
Читал вполголоса, стараясь не декламировать, а как бы размышлять стихами вслух.
- Хорошо-то как! - изумленно прошептала Настенька. - А я и не знала!
Юра будто не слышал ее горячего шепота, хотя она говорила на ухо именно ему. Стихи сливались с дивной музыкой, рожденной в сердце, и это было непередаваемо хорошо. Волобуев подмигнул Настеньке, кивнул головой на Юру: мол, смотри, опять брата твоего потянуло на лирику. Она только нахмурилась, повела сердитыми глазами, и он сделал невинное лицо. Зато, когда Владимир Андреевич кончил, Женька ни с того ни с сего брякнул:
- Юра у нас тоже стихи пишет.
Юра зло посмотрел на него: и что за слабый язык у человека, обязательно сболтнет невпопад. Но Владимир Андреевич не заметил смущения Семенова.
- Дело стоящее! - улыбнулся он. - Только поэзия, как я ее понимаю, это такая невеста, которой надо отдавать все или же вовсе не заглядываться на нее.
Женька снова не сдержался.
- У Юрки способности.
- Знаешь, брось, - рассердился Юра, - нет, в самом деле, ты всегда вот так…
Наступила неловкая пауза, которую нарушила Настенька. Она подняла на Глазкова свои доверчивые васильковые глаза и спросила:
- Владимир Андреевич, а вы писали стихи?
- Было дело, - с улыбкой признался он, - когда учился в школе. Но поэзия - не моя невеста.
- Вы хотели стать учителем, да?
- Нет, - покачал головой Глазков. - Учителем я стал случайно.
- Случайностей не бывает, - с ученым видом изрек Женька Волобуев, который всегда старался быть умнее всех. - Случайность - это оправдание для неудачников.
Владимир Андреевич сразу посерьезнел, между бровями легла складка - признак недовольства. Он недружелюбно взглянул на Волобуева, но это недружелюбие вспыхнуло и погасло мгновенно, пожалуй, никто и не заметил его, кроме разве Юры Семенова. Юра уловил это мгновение, и еще больше рассердился на своего болтливого дружка, осадил:
- Ты бы лучше помолчал.
- А что? - взъерепенился Женька. - Не так? Неправду, что ли, сказал?
- Ладно, ладно, - поспешил разрушить их перебранку Владимир Андреевич, и обратился к Волобуеву:
- Ты прав. Я типичный неудачник.
Ученики выжидательно смотрели на учителя. Настенька - с милым недоверием: чего это Владимир Андреевич наговаривает на себя? Женька - с довольной ухмылкой: мол, я все знаю и все вижу… Юра - с пониманием: он интуитивно чувствовал, что характер Владимира Андреевича сложнее, чем мог показаться при первом знакомстве. Остальные ребята смотрели на учителя с любопытством. Примолкли. Глазков сказал:
- Откровенно говоря, я мечтал быть военным.
Ребята враз задвигались, заулыбались: было как-то несовместимо: Владимир Андреевич - и вдруг хотел когда-то стать военным!
- Да. Как ни странно! - вздохнул Владимир Андреевич. - Помню, пригласили мы на пионерский сбор ветерана гражданской войны, бывшего командира полка, воевавшего с Колчаком. На гимнастерке у него два ордена Боевого Красного Знамени. Мы так и ахнули; вот это герой, знал вожатый, кого пригласить! Два часа слушали его, пошевелиться боялись. И каждый из нас подумал тогда: вот таким бы стать! Да-а, - протянул Владимир Андреевич и замолчал.
Настенька не сводила с него глаз. С лица Женьки Волобуева стерлась недоверчивая улыбка.
- Годы были трудные. Строили много… заводы, города, электростанции. Да за рубежами приходилось зорко поглядывать. Неспокойно тогда в мире было. Сначала в Абиссинии война началась, потом в Испании, потом до нас добралась - на Халхин-Голе было, в Финляндии. Много нас тогда потянулось в военные училища, и я конечно. Но не прошел по здоровью, поверите, плакать хотелось от обиды. А что здоровье? Зрение подкачало. Почему тогда по зрению меня забраковали - до сих пор не знаю. А тут очередь на действительную подоспела, все комиссии прошел - нормально! Ладно, думаю, послужу в пехоте годик, там легче в училище перебраться. Война помешала. Покалечило меня, сами видите. Еле жив остался. Так и умерла моя мечта. А то бы до генерала дослужился, не меньше, - улыбнулся Владимир Андреевич. - Вот и вся моя одиссея.
- А учителем? - спросила Настенька. - Учителем как вы стали?
- Да интересно ли вам слушать?
- Рассказывайте.
- Ну, это уж другая одиссея, тоже трудная.
. . . . . . . . . . . . . . .
Приехал Глазков к тетке Василине из госпиталя, а настроение - хоть в петлю лезь. Получал пенсию, на нее и жил, тетка прикармливала. Время было голодное. Буханка пшеничного хлеба стоила сто рублей, да и купить ее было не просто. Работать Глазков не мог - нога пока не привыкла к протезу, а рука все еще болталась на перевязи. Пальцы еле-еле начинали шевелиться и то с болью. Протез на ноге носил редко, больше с костылем ходил. Занятия себе никакого не нашел, времени свободного была бездна, не знал, куда и деть его. К чтению пристрастился. Как-то Варя принесла двухтомник Есенина, выпущенный в двадцатые годы. Не читал его, а пил словно воду, после длительной страшной жажды. Душевная сумятица поэта перезванивалась с собственной, и Есенин стал на всю жизнь самым родным и близким. С годами, конечно, первое опьянение стихами Есенина прошло, мог спокойно и вразумительно в них разобраться, но тогда до слез обрадовался, что нашел родственную душу.
По воскресеньям Владимир ходил на базар, который потревоженным маленьким ульем гудел в центре городка. Бывшие фронтовики, тоже калеки, не сговариваясь между собой, сходились на базаре, сбивались в группки и начинали перемывать какому-нибудь начальнику косточки, вспоминали фронтовые денечки, рассказывали анекдоты. Бывало, отойдут в сторонку или рассядутся на крылечке какого-нибудь магазина, и пошли в ход байки. Нередко складывались и покупали мутную самогонку или разбавленную водой водку. Самогонку продавали из-под полы спекулянты. Увидит такой торгаш инвалидов, подойдет к ним, из-за пазухи покажет горлышко бутылки, заткнутое грязной тряпицей, и спросит елейным шепотом:
- Ну как, соколики?
Соколики иногда прогоняли спекулянта, иногда вскладчину покупали эту бурду.
Однажды на базаре Владимир встретился с Васькой Пыхом: у него не было ноги. И сейчас Глазков точно не сказал бы - то ли это была настоящая фамилия Васьки, то ли прозвище. В разговорах Владимир участвовал редко, но слушать любил. Устроится сбоку компании и слушает, как расписывает свое геройство какой-нибудь шустрый сержантик. Васька Пых приметил Владимира, подсел к нему и, хитровато подмигнув, опросил:
- Чего приуныл, славянин?
- Да так.
- Расхвастались братки, - кивнул он на других. - Ну, их к богу, этих трепачей. Пойдем, раздавим склянку.
- У меня и денег нет.
- По тебе вижу, что нет. Раз приглашаю, значит, у меня есть. Угощаю.
Они разыскали спекулянта, купили поллитра вонючей самогонки и распили, спрятавшись за ларек. Васька разоткровенничался:
- Думаешь, почему я тебя приметил? Вижу, досталось тебе больше других; горемыка ты, а я сам тоже горемыка неприкаянный. Знаешь, как я тебя жалею? Хочешь, поцелую?
Потом, выспросив у Владимира, кто он и что, заверил:
- Жить ты не умеешь, это ясно, как божий день. Не будь я материным сыном, а жить тебя научу. Будь спок. У тебя что, предков нет?
- Тетка.
- У меня и тетки нет. Так что мы с тобой побратимы.
И Васька Пых стал учить Глазкова жить. Прежде всего они направились в горсобес. Васька выстукивал костылями уверенно, бывалый здесь человек, смело толкнул дверь в кабинет заведующего и, заметив, что Владимир оробел, властно кивнул головой:
- Заходь!
Владимир втиснулся в тесную каморку, которая и называлась кабинетом. Заведующим был старичок, такой невзрачный и почему-то взлохмаченный. Он посмотрел на вошедших поверх очков.
- Фронтовой привет начальнику! - весело крикнул Васька Пых. - За помощью к тебе, заведующий!
У того вдруг затряслись руки, и он поспеши но спрятал их под стол.
- Какая тебе еще помощь? - обидчиво спросил старичок. - Недавно помогали.
- Правильно! - согласился Васька. - Что было, то было. Не отрицаю. Но я не за себя прошу, - он легонько толкнул в сторону Глазкова костылем. - За друга прошу.
- Не могу сейчас.
- Плохо у него, помочь надо, заведующий.
- Не могу.
- Как не можешь? - вдруг взъерепенился Васька. - Как это ты не можешь, если к тебе фронтовик обращается? А, заелись, тыловые крысы! Как кровь проливать, так мы, а как помощь получать, так дядя!
- Не шумите! - задребезжал в волнении заведующий. - Не кричите!