4.
Загорелось сразу в двух местах - под амбаром с семенами и склад с инвентарем. Загорелось в рабочую пору, когда все были в поле, и тушить пришлось старикам и маленьким ребятишкам. Из взрослых и сильных в деревне оказался только счетовод, корпевший в конторе над ведомостями и счетами. Он выбежал на улицу, услышав крик и жидкие удары в чугунную доску. Здесь он бестолково и суматошливо стал кричать на ребятишек и старух, побросавших детей и оторопело бегавших по улице:
- К сараю! к сараю пожарному бегите! За водой! Ах, недотепы! за водой!
Немного придя в себя, он сообразил отрядить какого-то малыша верхом на старой кривой лошади в поле за народом:
- Во весь мах скачи! Без передыху!
Позже, когда с поля прискакали коммунары, с пожаром удалось справиться быстро. Склад с инвентарем отстояли целиком. Но амбар, в котором хранился семфонд коммуны, пострадал жестоко. Выгорел целый угол, и черная обнаженная пасть пожарища открывала недра амбара с обуглившимся, вконец испорченным зерном.
Андрей Васильевич ползал по погибшему зерну, вздыхал, ругался и все оборачивался к хмурым и озлобленным коммунарам и говорил:
- С какой же это оказии загорелось? Товарищи, от какой же причины?
Сторож стоял пришибленный и разводил руками.
- Некурящий я... Кабы я курящий был, тогды... А то всем известно... Я до нюхательного охотник... А чтобы курить, да никогды!
Правленцы обошли оба погорелые места, облазили по всем углам и закоулкам, вымазались в саже и в копоти и пришли к конторе с крепкой уверенностью:
- Поджог.
Василий, бывший среди коммунаров, прискакавших с поля тушить пожар, услыхав это слово, сжал кулак и потряс им в воздухе:
- Ох, язвило бы вас, сволочи! Ну, добрался бы я до той гадины!
- Доберемся, - уверенно заявил Степан Петрович. - Не скроются. А покеда что - обратно на работу.
Шумной ватагой поскакали коммунары обратно на поле, на работу. В конторе остались Степан Петрович, завхоз Василий и еще кой-кто из правленцев.
- Будем составлять акт и вроде совещания сделаем, как оно да что, - предложил Степан Петрович. - Перво-наперво допрошаем Никоныча.
Сторож выступил на средину конторы и повторил свое.
- Некурящий я. Кабы курящий...
- Это нам известно, - оборвал его Степан Петрович. - Ты сказывай, не было ли коло амбару кого подозрительного?
- Подозрительного? - развел руками сторож. - Нет, таких никого не видывал. Я все время поглядывал. Во все стороны и без всякого сна. Ну, а чтобы кто-нибудь такой, вроде подозрительного, нет. Истиный бог, нет...
- Не спал, говоришь? - подозрительно переспросил Степан Петрович. - Все-ж таки кто-нибудь проходил деревней? Вспомни.
- Что-ж тут упоминать, - усмехнулся Никоныч. - Бабенка одна, к куме, сказывала, в Сухую Падь, проходила. Славная такая бабенка, уважительная...
Упоминание о прохожей женщине заинтересовало всех. Сторожа засыпали вопросами. Завхоз всполошился и стал что-то шептать на ухо Степану Петровичу. У Василия приподнялась верхняя губа и обнажилось черное зияние выбитых зубов.
- И бабенки разные бывают, - кинул он, укоризненно поглядывая на Никоныча, сторожа. - Она, сволочь, может, с целью тут шлялась, огонь подбрасывала.
Степан Петрович посмотрел на него и внушительно сказал.
- Обследуем. Покедова чего трепаться зря.
И позже, отпустив Никоныча, почесывавшего в затылке и все твердившего, что он некурящий, председатель отвел в сторону Василия и, жарко дыша ему в лицо, приказал:
- Поедешь в Сухую Падь. Поспрошаешь, какая и к кому. Понимаешь?
- Понимаю!
Почти одновременно от конторы в разные стороны поскакали всадники: Василий в Сухую Падь, а кто-то другой в милицию, с заявлением о пожаре.
5.
Работа отнимала все время и не оставляла досуга на посторонние, праздные мысли. Но все-таки эти мысли одолевали. Кругом происходило что-то необычное и непонятное. Что-то оборвалось в налаженной и спокойной жизни. Вклинилась холодно и ненужно безотчетная тревога.
Кой-кто из коммунаров стал с опаской уходить на поля.
- Как бы чего дома не доспелось, - хмурились они озабоченно. - Вот этак-то уйдешь, а тут, не дай да не приведи, либо пожар, либо еще што-нибудь худое.
Сильнее всего беспокоились женщины. В них тревога въелась острее и навязчивей. Они болели за детей и не хотели оставлять их одних без призору или под присмотром подслеповатых и хилых бабок. Они пытались отказываться выходить в поле и озлобленно кричали завхозу:
- Мы что же, ребятишек, как котят, бросать будем? Нет! Нам дети дороже вашей работы.
- Несознательные! - наседал на них завхоз. - Об чем вы думаете? Самая горячая, как говорится пора...
Тогда на ночном совещании в конторе (днем для этого времени не оставалось) решено было устроить ясли.
Об яслях разговоры велись уже давно. Еще в самом начале весенних работ, когда выяснилось, что придется подобрать всех трудоспособных коммунаров и коммунарок, несколько женщин заговорили об яслях. Но одни не соглашались, другие испугались:
- Да как это на чужие руки родное дите бросить?! Нет уж, обойдемся. Пущай бабки у кого есть или няньки...
- От бабок-то нивесть какая корысть, - настаивали те, что стояли за ясли. - А нянькам самим носы вытирать придется.
Но уговорить не удалось. Не удалось еще и по другой причине. Не находилось охотниц пойти добровольно работать в ясли.
- Со своими-то намаешься, а ежели чужие ребята, так и совсем...
- Не затем в коммуну шли, чтобы пеленки замаранные стирать.
И вот теперь в правлении на совещании твердо было постановлено: ясли открыть без разговоров и без проволочки.
Были вызваны комсомолки, в том числе Зинаида. Им сказали:
- Вам вот какой наряд: работайте в яслях. От полевых работ освобождаем и даем такую нагрузку.
Зинаида вспыхнула:
- От меня больше толку на поле будет. Я за полного мужика там пройти могу. А тут...
Степан Петрович перебил ее:
- Тебе даден наряд, ну, ты подчиняйся! Еще при этаком-то положении неизвестно - где твоя польза коммуне будет главная, на поле или в яслях этих. Должна понять... И вобче, без споров!
Зинаида ушла за завхозом вместе с остальными женщинами огорченная, разобиженная, еле сдерживая в себе негодование.
Ясли кой-как наладили. Но ребятишек туда не понесли. Многие женщины уперлись на своем, и, напуганные тревогой, которая обложила коммуну, не вышли на работу. И когда Степан Петрович стал обходить избы и упрекать тех коммунарок, которые застряли дома и возились с детьми, его встречали гневными возгласами.
- Не станем ребятишек бросать. Тут теперя страшно стало. Вы бы оборонили нас, а то еще сожгут да перебьют всех...
- Несите ребятишек в ясли, - настаивал Степан Петрович. - Никто их там не тронет. Там у нас организованно...
- Не понесем!
Степан Петрович озлился. Он стал кричать на коммунарок, стал угрожать им вычетами, лишением продовольствия, изгнанием из коммуны.
- Ну, гони, гони! - наступали на него женщины. - Гони! Не больно сладко в коммуне этой. Ранее с голоду не мерли, да и теперь без вас не помрем.
Страсти разгорелись. На простом, казалось бы, и таком понятном и несложном деле обнаружилась какая-то трещина, существовавшая в коммуне и раньше, но до этой поры никем не замечаемая.
По деревне снова, как это уже бывало прежде, зашелестели вздорные толки и слухи. Пошли шопотки и разговоры по углам, с оглядкой.
Встревоженная этими толками и разговорами и опаленная какою-то мыслью, Марья поздно вечером подсела к засыпающей Зинаиде на постель и вздохнула.
- Ты что, мамка? - сонно спросила ее Зинаида, поеживаясь под пестрым лоскутным одеялом.
- Как же это теперь, Зинаида, будет? - тревожно сказала Марья.
- А? - слегка откинула с себя одеяло девушка. - Что-нибудь разве неладно?
- Да куда уж лучше. Что деется! что деется! Сказывают, вечор в Сухой Пади два амбара сожгли. А намедни на заимках лошадей угнали. Совсем неспокойно стало...
- Вот милицейские приедут, поймают кого, все снова станет спокойно, - попыталась успокоить Зинаида мать.
- Станет ли? - вздохнула поглубже Марья и придвинулась к дочери вплотную. - Худо это все, Зинаида... А к тому я еще тебе сказать хотела... В ясли эти ты пошла работать. Срамота. Люди смеются. Говорят: ну, теперь скоро твоя Зинка ребят рожать зачнет, обучится она с чужими водиться... Обидно мне это.
Зинаида рывком сбросила с себя одеяло и села. Обнаженное плечо ее розовато сверкнуло при свете керосиновой лампы.
- Дураки болтают! - гневно посмотрела она на мать. - Дураки болтают, а ты слушаешь!
- А как же не слушать, коли люди говорят. На чужой роток, как говорится, не накинешь платок. Я мать. Мне разве сладко это слушать. И еще про Миколая Петровича, про тракториста...
- Ну, ладно! - совсем рассердилась Зинаида и, отвернувшись от матери, стала плотно закутываться в одеяло. - Ладно! Мне спать нужно, а ты со всякой всячиной лезешь.
Мать поднялась и отошла от Зинаиды, огорченно и тоскливо проговорив:
- Вот, видать, правда-то колет тебе глаза... Осподи! что же это такое будет?!
Зинаида притворилась спящей и молчала.