- Мне ничего, - шире усмехнулся мужик и потрогал толстыми пальцами пышную рыжую бороду. - Ты, стало быть, из камуны. Живы вы еще? Не сперло вас, в камуне-то?
- Пошто? - недоуменно спросил. Филька. - Пошто сопрет-то?
- А как же, - охотно ухватился за этот вопрос мужик, словно только его и дожидался. - Сожрете все, что у людей отобрато, и станете с ручкой.... Сколько добрых мужиков по миру пустили, сколько хрестьян честных из-за вашей камуны горе нынче мыкает.
- Я поеду, - решил Филька, которому не понравился этот разговор, и тронул повод.
Мужик приподнялся на телеге и перестал улыбаться.
- Ну, ну, ты не серчай, малый! - по-иному, без насмешки заговорил он. - Не серчай. Может, у меня дело к тебе есть.
- Дело?
- Ну, да. Постой.
Ворошок прошлогоднего сена, на котором устроился в телеге мужик, прикрывал какую-то кладь. Мужик порылся в сене и вытащил небольшой узелок.
- Вот, - он искоса взглянул на Фильку и стал медленно развязывать узелок. - Вот тута у меня на дорогу бабой накладено. Калачи да, кажись, сало. Подзакусим. А?
Внимательно и заинтересованно следя за всеми движениями мужика, Филька удивился: какое же такое дело к нему у этого незнакомого дяди, который среди поля, на пустынной дороге угощать калачом и салом собирается?
- Меня за делом послали, - нерешительно сказал он. - Строчно наказали. Для машины болты везу. А то работа остановилась. Мне некогда угощаться.
- Чудачок, - осклабился, сверкнув ровным рядом белых крепких зубов, успокоил его мужик. - Дак это долго ли? подзакусить-то? А за закуской я тебе и об деле растолкую.
Калач был белый, поджаристый. Толстый кусок сала лежал на чистой тряпице так заманчиво. И калач, и сало так и тянули к себе Фильку. Он вздохнул, взглянул в ту сторону, где за широкой гладью полей остановилась невидимая отсюда бригада и ждет болтов для того, чтобы продолжать работу. И отвернулся.
- Только ты, дядя, поскорее, - напомнил он, слезая с лошади.
- Скоро, скоро, - кивнул головою мужик и пододвинул Фильке еду.
2.
- Слышь, - сказал осторожно мужик, когда Филька съел полкалача с изрядным ломтем вкусного сала, - ты Ваську Оглоблина с вашей Балахни знаешь?
- Знаю, - кивнул головой Филька, стряхивая с колен крошки хлеба.
- Знаешь, стало быть. Распрекрасно. Как он, ничего живет, не зачах в камуне?
Филька засмеялся:
- Он теперя в новом доме в некипеловском живет. От камуны на деле поставленный. Пошто ему зачахнуть!
- Хорошо. Это очень хорошо. Значит дышит мужик? - собеседник Фильки загреб в пригорошню свою курчавую бороду и сосредоточенно прищурил глаза. - Ну а как, никакого ему притеснения ни от кого?
Вопросы были непонятны Фильке, и он недоумевающе взглянул на мужика. Заметив это, мужик переменил тон.
- Да что говорить. Какое ему может быть притеснение. Он в полном своем праве. Видать, крепко он да широко орудует? Обчеством, камуной этой самой, стало быть, оценен?.. Так... Хорошо... А ты, значит, для машины болты повез?
- Повез! - тряхнул головой Филька и потянул к себе за повод рыжуху, жадно выщипывавшую свежую зелень. - Ждут меня тамока!
- Подождут! - усмехнулся мужик. - Я, было, с тобой Ваське посылочку передать хотел. Кум он мне. Да коли ты торопишься, ну, ступай... Машины-то в поле ночуют?
- На деревню увозим после работы.
- И трахтор?
- Трактор когды и на поле остается. Когды ребята ночуют там.
- Так... Что ж, поезжай себе с богом. Раз у тебя порученье, ты его сполняй правильно... Стало быть, когды и на поле остается трахтор-то?
- Когда и остается! - подтвердил Филька.
Мужик снова угнездился на телеге, подмяв под себя охапку сена. Филька вскарабкался на рыжуху и зашлепал по ее бокам босыми ногами. Рыжуха неохотно тронулась с места, па прощанье коротко заржав. Лошадь мужика тоже заржала.
Филька погнал рысью к бригаде. Там его встретили бранью. Бригадир, выхватив у него мешок с болтами, стал отчаянно ругаться.
- Тебя, чучело, только за смертью и посылать! Ты игде это пропадал эстолько время?!
Филька было стыдно признаться, что он проболтал с незнакомым мужиком, польстившись на калач и сало, и он промолчал об этой встрече.
Горячая, не терпящая промашки и промедления работа кипела вокруг. Работа эта закружила, замотала и Фильку. И он не надолго забыл и про мужика, и про его лошадь, и про его расспросы.
3.
Работа закружила коммунаров. Еле-еле занималась утренняя заря, ополоснув розово краешек неба, а уже возле конюшен, возле склада инвентаря копошились люди, собираясь в поле. И хриплые голоса глухо, словно в пустой, нетопленой избе рокотали на тихой и слепой улице. А когда солнце по-дневному, по-летнему созревало, выкатившись из-за зазубрин леса, в деревне становилось безлюдно и пустынно. Только старухи, няньчась с маленькими ребятишками, оставались в избах. Да два-три старика-сторожа, окарауливавшие амбар с семенами и кое-какое добро коммуны, бродили возле завалинок, в тени.
Праздные, ленивые собаки лежали у подворотен и изредка беспричинно лаяли или выходили на средину широкой улицы и останавливались неподвижно, чего-то ожидая, к чему-то прислушиваясь.
Над деревней, над улицами стояла тишина. И, казалось, не было такой силы, которая нарушила бы ее, разорвала и возмутила эту тишину.
Томительная тоска охватывала сторожей. Они сидели на солнцепеке и дремали. Они грезили о чем-то давнишнем, далеком. Вереница однообразных лет, согнувшая спины этих стариков и притупившая их глаза, выбрасывала теперь в этой невозмутимой дреме их тяжелый груз стариковских дум. Безмолвная и безлюдная деревня усыпляла. Солнце грело. Мысли плелись лениво, но назойливо.
Амбар с семенами стоял на самом въезде в деревню. Сторож уселся на высоком помосте возле дверей. Тяжелый ржавый замок крепко запирал широкую дверь.
Сторож время от времени отрывался от полузабытья, от ленивой дремы, видел этот замок. У сторожа на душе было спокойно и легко.
Над деревней, над амбаром, над сторожем плавала теплая тишина.
Внезапно ближе к амбару собаки, прервав свой полусон, насторожились. Одна из них поднялась, вытянула морду и медленно пошла вперед. По пыльной улице шла женщина. Она украдкой оглядывалась и, услышав собачий лай, остановилась. Сторож вгляделся в нее и равнодушно сказал:
- Проходи, небойсь. Оны не кусучие.
Стариковый голос, видимо, застал женщину врасплох. Но, оправившись, она повернула и пошла к амбару, к сторожу.
- Вот в Сухую Падь иду, к куме. Кума у меня тама хворает, - болтливо объяснила она. - С ребятам она, не управиться ей одной. Я и иду.
- К куме? - мотнул одобрительно головою сторож. - Ну, или. Отчего своему человеку сроднику не помочь. Или, говорю.
Женщина не уходила. Она подошла ближе и опустилась на широкий помост рядом со сторожем.
- У вас, видать, народ-то весь в поле?- осторожно спросила она. - Камуна у вас... Дружная?
- Как когды, - оживился старик, обрадовавшись собеседнику. - Иное время ничего, а иное и штырются. Вишь, дело обчественное. Кабы свое, собсцвенное, так другой разговор. А обчее - сама знаешь...
У женщины слегка вспыхнули глаза.
- Известное дело, - неопределенно сказала она.
Старик разговорился и стал рассказывать про порядки и непорядки в коммуне. Терпеливо и внимательно выслушав его, женщина мимоходом спросила:
- Это, значит, ты, дедушка, амбар с чем охраняешь-то? С хлебом?
- С семянам. Хлеб-то, почитай, весь приели. На пайке сидим. А тут семена. Остатные. Более половины всего припасу.
- Ага! - затрясла удовлетворенно головою женщина. - Семена!
Поднявшись на ноги, женщина оправила юбку и приладила половчей маленькую котомку за плечами.
- Пойду. Собаки-то не заедят?
- Нег. Они ленивые. Ступай себе спокойно.
- Ну, прощай. Значит, караулишь ты. А оружье-то у тебя какое?
- Оружье? - засмеялся старик. - А вот посох. Он суковатый. Им как ожгу, так сразу дух наскрозь выйдет.
Женщина засмеялась. Глядя на нее, засмеялся и старик.
- Супротив кого же тут оружие? - не приглушая смеха, пояснил сторож. - У нас спокойно.
Собаки лениво взлаяли, когда женщина, попрощавшись со стариком, пошла по деревне. У женщины лицо было спокойное, и шла она уверенно.