У мужа была неповторимая, чудилось мне, способность заражать своим отношением ко мне окружающих. Термин "заражать" изначально принадлежит медицине. И это выглядело неслучайным, естественным, потому что наиболее зримое "заражение" проявилось в кабинете Ольги Митрофановны - выдающегося борца с астмами разных происхождений: сердечными, бронхиальными, аллергическими.
У меня была аллергия. Но на что? Ольга Митрофановна докопалась, что мои бронхи не любят цветов.
- Вам часто их преподносят? - спросила она.
- Да, постоянно…
- И кто, если не тайна?
- Мой муж.
- Вот кто виновник!
Я принялась взахлеб и по-дурацки всерьез защищать мужа. А она, отбросив в сторону свою постоянную занятость, не перебивала меня. Она слушала с любопытством… "Потому что ей неведомы те добрые и отважные мужские достоинства, которыми переполнен мой муж!" Так думала я, когда живописала Фимины качества в виде аргументов, нелепо защищая мужа от ее шутки.
Ольга Митрофановна отдалась своим пациентам до такой степени, что не имела ни семьи и ни мужа. Она обладала значительной внешностью, главной приметой которой была сосредоточенность на одной-единственной цели.
"Чтобы справиться с астмой, вероятно, нельзя от нее отвлекаться", - думала я.
Как ученый она сокрушала астму теоретически, а как врач - практически. Последнее представлялось мне более важным: мой недуг был жестоким душителем и отступал только в схватке. Кроме того, он был наследственным, и потому Ольга Митрофановна избавляла от удуший и мою маму.
- Ты получила в наследство от меня лишь болезни, - виновато вздыхала мама.
Словесно она возводила Ольгу Митрофановну на пьедестал и называла ее "спасателем". Но муж мой привык не к восклицаниям, а к поступкам.
- Голыми руками с душителями не справишься… если ты, конечно, не каратист, - сказал он однажды. - А у нее не хватает лекарств, ингаляторов, аппаратуры. Оружие в битве не может быть дефицитом! Иначе проигрываются сражения. Скажи, неужели и нашему Фиме тоже грозит астма? Если она… по наследству.
- Может быть, - тихо ответила я, будто извиняясь, что могу, подобно моей маме, преподнести такое наследство ребенку.
- Надо предотвратить! - сказал муж.
Без настырности (но изгладиться, остаться незамеченным это не могло!) он давал понять, что и в сыне любит меня, поскольку Ефим Второй повторяет меня и лицом, и характером. "Лучше бы и тем и другим он повторял отца!" - мысленно возражала я.
Ефим Второй - так, будто царственную особу, именовала я в полушутку сына. Но только в "полу", потому что он действительно был для меня вторым после Ефима Первого.
- Ольга Митрофановна спасает нашу семью, - в другой раз сказал муж, - а сама нуждается в помощи. И даже в спасении!
Это значило, что он ее непременно спасет. Совершит спасение ради спасения - меня, мамы, сына… и вообще всех, кого она старалась избавить, исцелить от удушья.
Я хотела, чтобы Ефим Второй повторил Ефима Первого, а он повторил меня.
- Ты в детстве была - ну точь-в-точь! - преподнесла мне сюрприз мама.
Муж называл меня красавицей. Выгодно было в это поверить. И я поверила… Значит, и сын должен был выглядеть неотразимым. Однако, когда женские характер и внешность достаются сыну, а мужские - дочери, случается "нестыковка". Муж при всей своей деликатности был неотвратимо определенен в намерениях и шагах. Сын же не шагал, а по-женски метался. Я жалела его и старалась привить ему отцовские качества, но возможность пересадки внутренних органов на душу и характер, увы, не распространяется. Муж был до педантичности обязателен. А если сын обещал вернуться домой часов в шесть, раньше десяти я его не ждала. Точней, не должна была ждать… Но все равно по-матерински места себе не находила.
- Не тревожься, пожалуйста, - просил муж. - Все в порядке. Ничего опасного…
И опасения сами собой рассеивались, исчезали. По утрам мы с мужем поднимались вместе. Все двадцать пять лет. Четверть века! Он провожал меня до музея, где я была реставратором. Я и дома стремилась все реставрировать… Кроме своих отношений с мужем: они в реставрации не нуждались. Так было каждый день, каждый день… А по вечерам он заходил за мной с такой обязательностью, будто я была не супругой, а девочкой в детском саду. Изо дня в день, изо дня в день…
Для нашей с мамой спасательницы он отыскал дорогу к лекарствам, ингаляторам и вообще ко всему, без чего Ольга Митрофановна не смогла бы справляться с болезнью-душительницей.
- Во имя медицины и возвращения людям здоровья - по крайней мере, в масштабе нашего города! - мне следовало бы заболеть всеми недугами, - как-то сказала я по этому поводу.
- Не преувеличивай. Не фантазируй, - попросил он.
"Да, всем моим хворям, будь их хоть тысяча, он бы сумел дать отпор, - подумала я в тот день, который казался мне самым безысходным в истории. - А свою болезнь… проглядел. Я ее заслонила! Только я… Лучше бы этот рак легких на меня навалился! И все болезни лучше бы на меня…"
Ольга Митрофановна не была хирургом, но подняла на ноги весь медицинский мир. О, как я за нее уцепилась! И только в ней видела шанс на чудо. Она разыскала и вытащила из отпуска самого опытного онколога, дочь которого тоже спасала от астмы.
- Зачем он курил? - равнодушно осведомился хирург, ко всему уж привыкший и отучившийся горевать в обнимку с больными и их родственниками.
- Зачем курил? Работа была такая… Он отвечал за объекты, которые что-то вредное выделяли. Очень вредное. И с ними что-то могло случаться… Я точно не знаю. Муж оберегал меня…
- Его тоже следовало беречь.
Хирург сказал правду, но не потому, что дорожил моим мужем, а потому, что так говорил всем.
- Надежда есть, а? Скажите… Есть? - шепотом произнесла я, заранее ужасаясь его ответу. - Муж не хотел меня тревожить. Скрывал от меня… Есть надежда?
- Жена обязана знать, если от нее и скрывают, - проговорил он, не отвечая на мой главный вопрос. И разглядывал при этом свои, по-медицински тщательно обстриженные, ногти.
- Надежда есть?
- А сколько он курил… в сутки?
- Одну сигарету прикуривал от другой. Особенно в последние годы, - ответила я. - Но все обойдется, а?
- Как же вы допустили подобное? - вместо ответа спросил он сам.
"Как же я допустила? Как же я?.. Как же?!" - разрывал запоздалый вопрос.
- Нервничал слишком? - дежурно поинтересовался хирург.
Он был знаменитым. "Но знаменитость свою, - подумала я, - приобрел не душевностью, не состраданием". Впрочем, от него требовались врачебное искусство и знания, а не жалостливая душевность. Где было взять ее в том количестве, какое требовала его профессия? Все равно бы на всех не хватило…
Что было на кладбище, я не помню. Говорят, кричала: "Фимочка, я с тобой!" И рвалась вслед за ним. Говорят, пять или шесть мужчин еле удерживали меня. Говорят…
Я собрала все наши сбережения, кое-что продала, кое-что одолжила. И поставила нам с Фимой памятник. Нам обоим, потому что рядом с его фотографией в темно-серый гранит врезали и мою. Под ней - день, месяц и год рождения, за ними - черточка, а за черточкой - пустое каменное пространство для даты смерти, которую я звала, мечтала приблизить. Кроме наших с ним имен, нашей фамилии и дат, на памятнике, посреди него, высечено было лишь одно слово: "Люблю…" Все субботы и воскресенья я проводила на лавочке возле памятника. Мыла его нежно и старательно, погружала в цветы.
Пожилая женщина, подметавшая кладбищенские дорожки, как-то подошла сзади и негромко спросила:
- Он знал, что ты так его любишь?
- Он так же меня любил.
Через год и четырнадцать дней после смерти мужа сын, уже студент третьего курса, зачем-то стал листать книгу, в которую мы никогда не заглядывали. Это был учебник японского языка, который забыл у нас Фимин приятель, живший в Оренбурге, но преклонявшийся перед японцами. Из Оренбурга он сообщил нам лет десять назад, что учебник ему не нужен: это начальный курс, а он продвинулся дальше. Сын учился в автодорожном… Зачем ему понадобился японский язык? Вроде ничего в жизни не бывает случайным. Но ему-то к чему было раскрывать ту книгу и разглядывать иероглифы? Иероглифы… Это слово с того дня преследует меня как символ непостижимости.
Сын на что-то наткнулся в той книжке. Прочитал… И, как о нежданной сенсации, крикнул:
- Посмотри, мама!
Я взяла в руки лист, вырванный из врачебного блокнота с фамильным штампом.
"Милый! Как коротки наши встречи… И как невыносимо длинны разлуки! Ты говоришь, что еще никогда так не любил. А я вообще не любила - ни так, ни по-другому. И никому больше не скажу слова, которое повторяю с рассвета дотемна (и по ночам тоже!) все эти четыре года: "Жду!" А все другое делаю уже механически. Врачу стыдно в этом признаться…
Я жду! Но как бы ситуация не оказалась той астмой, которая нас задушит…
Твоя Ольга.
P. S. В Москву, ты знаешь, вылетаю через неделю. Буду по-прежнему писать до востребования каждый день. Если даже письма долетят до тебя позже, чем я сама… Жду!"
Я забыла дорогу на кладбище. И возненавидела сына. Разве не мог он предать то письмо огню? Превратить в клочки, которые невозможно было бы склеить? Зачем протянул его мне - и перечеркнул мою жизнь? Которую я вспомнила сейчас так, будто все, что казалось мне счастьем, было счастьем на самом деле… Я воссоздала события с объективностью, приносящей страдания. Воссоздала точно такими, какими ощущала их в пору, когда они возникали, происходили. Зачем? Чем сильней очаровываешься, тем мучительней разочарование, если оно наступает. Но я не была разочарована - я была убита.