В последний вечер мы сидели с Иваном Ивановичем на берегу озера и курили. Кот Зайка лежал недалеко и с обожанием смотрел на хозяина. Бабушка Дуся собирала в саду малину. Я знал - завтра старик отдаст малину отдыхающим, несмотря на протесты жены.
Солнце спряталось за шиханом. Длинная черная тень упала на тихое озеро. Я спросил Ивана Ивановича, не жалко ли ему отдавать малину другим, бабушка Дуся ругается же.
- Это она от доброты ворчит, - улыбнулся Иван Иванович. - Я-то ее знаю. Она хоть и ворчит, но сама от меня не отстает. Мы с ней, почитай, сорок пять лет вместе живем.
Иван Иванович затянулся цигаркой, глядя на озеро. Мимо на лодках проплывали отдыхающие. Завидев старика, приветливо махали рукой. Он продолжал задумчиво:
- Когда меня в восемнадцатом вели на расстрел - все-таки я молодой тогда был, и Дусю любил больше всего на свете, и жить хотел - а вот без страха шел. Как ни толкуй, а не напрасно отдал жизнь, верил - возьмет наша правда, и хорошо будет на земле. А ты спрашиваешь жалко ли мне малину!
ПЕРЕЛОМ
Когда Таня появилась в красном уголке, художник Костя Воробьев, примостившись на крохотной сцене, что-то лежа рисовал на сером квадрате бумаги, кажется, "боевой листок". У окна в простенке была укреплена на мольберте неоконченная картина - Таня видела ее впервые и принялась придирчиво рассматривать. На белом коне Чапаев мчался в атаку, привстав на стременах и высоко над головой занеся клинок. Бурка и папаха лишь обведены контурами, но лицо уже выписано. На переднем плане за станковым пулеметом притаилась девушка, вероятно, знаменитая Анка.
Работа понравилась Тане, однако она спросила:
- Непонятно, что ты тут намалевал, Костя?
У Воробьева покраснели уши, но от работы не оторвался, промолчал.
- Нет, правда, - не унималась Таня. - У тебя конь того и гляди растопчет пулемет и Анку. Перспективы ты не чувствуешь, вот где беда.
На бумагу упала клякса, Костя опять ничего не сказал, сдержался.
- Я считаю, у тебя эту картину забракуют.
У Кости лопнуло терпенье. Он медленно поднялся, большой, неуклюжий, и повернулся к Тане. Широкоскулое лицо побагровело, а глаза покраснели.
- Слушай, ты! - с выдохом прошептал он и шагнул к девушке.
- Ох, какой ты злой, Костя! - улыбнулась Таня так обескураживающе, что Костя лишь тяжело вздохнул, безнадежно махнул рукой и снова прилег у серого квадрата, как усмиренный медведь.
Таня скрылась в своей "каморке", как она в шутку звала уголок за перегородкой, где размещалась небогатая цеховая библиотека.
Несколько минут спустя Таня появилась опять, но уже не в пальто, а в рабочем халате, не в шляпке, а в скромной косынке, с книгой в руке. Она спустилась по лестнице в цех. Словно из-под земли, перед нею вырос технолог Слава Бергамутров, парень лет двадцати пяти, худощавый, в очках. Он приспособил шаг под Танин. Молча шагали по пролету и, наконец, Слава сказал:
- Понимаешь, я этот кронштейн изменил совершенно, у плашки сместил отверстия, по-моему, получилось то, что нужно.
- Слава, но это же неинтересно.
- Да? - наклонил голову Бергамутров, нацеливаясь очками в ее карие насмешливые глаза.
- Ты каждый день начинаешь с изменений в своей машине и никогда не говоришь "здравствуй".
- Что правда, то правда, - покорно согласился Слава, - но моя машина сулит большие экономические выгоды. Подсчитано совершенно точно…
- Господи, я это уже знаю.
- Вот, понимаешь, - смутился Слава. - Когда же я тебе об этом говорил?
- И вчера, и позавчера.
- Извини, пожалуйста. А ты слышала - в нашем заводском театре сегодня премьера.
- Это уже интересно! - улыбнулась Таня. - Не слышала еще.
- Премьера, Таня! - воскликнул Слава. - И у меня два билета!
- Совсем хорошо!
Слава расцвел.
- Пожалуйста! Один тебе.
- Спасибо, Слава, но мне не нужно.
- П-почему? - поперхнулся Бергамутров.
- Отдай лучше Дусе.
- Л-ладно, - промямлил он, замедлив шаг, а потом и совсем остановился. Таня даже не оглянулась, шла неторопливо и гордо, держа под мышкой книгу.
В конце пролета, возле станка, заметила она Петю Ласточкина, который хмуро обтирал станину тряпкой: только-только прогудело на обед.
- Отчего ты хмурый, Ласточкин? - ласково спросила Таня, останавливаясь возле токаря. Петя, не торопясь, обтер тряпкой пальцы и мрачно ответил:
- Вот что, Ромашова, ты ко мне не подъезжай. Выступать все равно не буду.
- Что с тобой, Петя?
- Ничего. Но выступать не буду - хватит. Пусть другие выступают. Меня жена и так уже ругает. Как читательская конференция, так Ласточкин. Без Ласточкина ни на шаг. Я по-настоящему, без придирки, книги разучился читать.
Таня рассмеялась.
- Не бойся. На этот раз обойдемся без тебя. Ты скажи: где найти Василь Васильевича?
- Заболел.
- Когда? - забеспокоилась Таня. - Что с ним?
- Сердце пошаливает, ты же знаешь.
- А он у меня "Тихий Дон" просил.
Возвращаясь обратно, Таня возле стенда, где обычно вывешивали "Крокодил", увидела толпу рабочих и стала проталкиваться вперед. Заметила непокорный хохолок на голове Воробьева. Костя кнопками прикреплял серый квадрат бумаги. Протиснувшись к Косте, Таня задумчиво посмотрела на карикатуру: Иван Сороковкин барахтался в груде бракованных деталей. Возле остроносого лица Ивана красовалась черная клякса, похожая на шестеренку без отверстия.
- Неаккуратная работа, - сказала Таня, глядя на затылок художника. Костя вздрогнул, с остервенением всадил последнюю кнопку и, не оглядываясь, боком стал выбираться из толпы.
- Клякса-то здесь причем, товарищи? - громко сказала Таня, но Костя уже скрылся за дверью. И карикатура потеряла для нее интерес. Таня отошла в сторонку и почувствовала, что кто-то тянет ее за рукав. Оглянулась. Рядом стоял пожилой, усатый рабочий Ванюшов.
- Ромашова, вы будете сегодня менять книги?
- Буду! - дернула плечиком Таня и стала подниматься на второй этаж, к себе в библиотеку.
* * *
Вечером Таня навестила Василия Васильевича. Старый мастер жил скромно, но хлебосольно. К нему часто заглядывали не только ровесники, но и молодежь. Гости чувствовали себя у Василия Васильевича, как дома. Когда пришла Таня, Василий Васильевич сидел в кресле-качалке возле печки. К удивлению Тани, у мастера были Петя Ласточкин, Костя Воробьев и Слава Бергамутров.
Что Петя Ласточкин заглянул к Василию Васильевичу - было неудивительно. Кто как не внук должен проведать заболевшего деда.
И Костя пришел не без причины: он принес портрет Василия Васильевича. Хотел сделать приятное старику. Вон и портрет - в переднем углу, на столике. Таня взглянула на портрет, - удачный, ничего не скажешь. Старик глядел с него умно и молодо, как будто хотел сказать: "Славные вы, ребята! Мне, старику, радостно на вас смотреть". Что за молодец этот Костя!
Ну, а Слава как попал сюда? Тане всегда казалось, что у Василия Васильевича со Славой в цехе были самые натянутые отношения. Странно… Тем более, еще днем Бергамутров хвастался, что у него два билета на премьеру!
Когда Таня вошла в горницу, разговор прекратился. Василий Васильевич очень обрадовался ей. Бабка Авдотья порывалась снять с девушки пальто. Но Таня заявила, что забежала ненадолго.
- Я вам, дедушка, "Тихий Дон" принесла, - сказала Таня.
- Ай, спасибо, внученька, - расчувствовался старик. - Присядь хоть, посиди с нами.
- Уж если самую малость!..
- Самую, самую! - обрадовался Слава, предлагая Тане свой стул. Таня села. Бергамутров устроился на диване.
А Петя с улыбкой пожаловался:
- Замучила она меня, дед, со своими конференциями.
- Ничего, - возразил Василий Васильевич. - Дело это полезное. А в полезном деле не грех участвовать.
- Ну, так вот, - продолжал Петя прерванный разговор. - Он такой еще поросенок маленький, а уже ругается: "Папка жадина-говядина". И где услышал?
- Есть у кого, - усмехнулся Костя и ушел на кухню покурить.
- Извините, - сказала Таня, - но мне идти нужно.
- Чайку бы, Танюша! - предложила бабка Авдотья.
- Спасибо!
- И мне, пожалуй, пора, - заявил Слава. - Тороплюсь.
У Тани дрогнули губы и вдруг неожиданно даже для себя она сказала:
- Впрочем, я еще посижу.
Слава поднес к очкам руку с часами, улыбнулся виновато:
- Собственно, у меня в резерве еще полчаса.
Костя, опершись на косяк двери, ведущей из кухни в комнату, рассмеялся, и Тане захотелось подергать его за упрямый хохолок.
- Я говорю, - продолжал Петя, обращаясь к деду: - "Кто тебя, поросенок, учил так разговаривать с отцом?" Мать ему подзатыльник. Я говорю: "Слушай, Маша, ты замордуешь ребенка". Она, представь, рассердилась. Словом, сплошное недоразумение.
- Ох, - вздохнула Таня, - хоть и хорошо у вас, но меня ждут подруги.
Она встала, застегивая пальто и искоса поглядывая на Славу. Тот вскочил и, глядя в сторону, признался:
- Не могу больше. Время!
Костя, сдерживая смех, попросил Таню:
- Не спеши, Ромашова. Успеешь.
- Успею?
- Конечно!
- Ну, тогда…
Таня снова села. Слава потоптался и уставился на портрет. Костю душил смех. Он скрылся в кухне. Василий Васильевич, наконец, понял Воробьева и тоже улыбнулся в седые усы. Достал платок и начал нарочито громко сморкаться. Таня сорвалась с места и выскочила в сени.
Только Петя Ласточкин недоумевал: что произошло?
Таня вернулась в горницу, торопливо попрощалась и ушла, радостная, приподнятая. Хотелось петь во весь голос.