ИВАН ИВАНОВИЧ
Одно лето отдыхал я у Ивана Ивановича на Аракуле. Аракуль по-русски означает "светлая вода". Оно в семи километрах от разъезда Силач, а разъезд - в ста с небольшим километрах от Челябинска. Сойдешь с поезда и шагай в лес, мимо обжигательных печей (в них обжигают известь). Дорога тут одна, не собьешься. Треть пути подъем, а потом под гору до самого Аракуля. Дорогу обступает глухой лес. Идешь и ни одной живой души не встретишь. Потом вдруг, будто из-под земли, появится избушка. Не на курьих ножках, а добротно скатанная из смолистых бревен, под железной крышей. В просвете поблескивает полоска воды, голубой забор маячит - дом отдыха.
Обойдешь забор с одного конца на другой, мимо пионерского лагеря, и попадешь в поселок. Расположился он на берегу, среди берез и сосен. Из окон домов проглядывает озеро.
Ивана Ивановича дома не оказалось: еще не вернулся с рыбалки. Бабушка Дуся, жена Ивана Ивановича, предложила:
- Уморился с дороги-то? Поди на сеновал, вздремни.
Но спать не хотелось. Присел на бревно возле берега и огляделся хорошенько. Озеро маленькое - километра полтора-два до того берега. Там вздыбился шихан. До верхушки покрыт лесом. Вершина каменистая, поднялась зубчатым замком. В камне много известняку, и замок светится на солнце синими прожилками. Громада отражалась в озерке четко, будто гора росла и вниз, и вверх. А над всем этим голубое безоблачное небо.
Бабушка Дуся выходила на берег раза три. Серый кот Зайка тоже ждал рыболова, он терся о ноги хозяйки и урчал свое, видно, недоволен, что долго заставляют ждать завтрака.
Наконец, слева из-за мыса выплыла черная, как жук, лодка и взяла курс к нашему берегу. Первым примчался кот, сел на задние лапы и стал облизываться. Потом появилась бабушка с тазиком для рыбы. От лодки по воде лениво расходились морщины. Вот она врезалась в камыши, которые отгораживали озеро от береговой полоски воды, зашумела, зашуршала, пробиваясь сквозь них. А через минуту ткнулась острым носом в травянистую землю.
Бабушка Дуся проворно заглянула в лодку, очень не терпелось узнать, какой нынче улов. Кот проявил железную выдержку - не шелохнулся, даже перестал облизываться, лишь ловил каждое движение хозяина. Иван Иванович поднял со дна лодки окунька и бросил коту. Тот, сохраняя достоинство, сверкнул глазищами в мою сторону, взял в зубы рыбку и отошел к сосне.
Бабушка Дуся была разочарована:
- Пошто рыбы мало?
Иван Иванович вылез на берег, рывком подтянул лодку к пеньку, к которому она крепилась цепью.
- Ничего не мало, - отозвался он. - Ишь, какие окуни - один к одному. А щука зачем нам?
- И щука была?
- Была.
- Батюшки, - всплеснула руками бабушка Дуся. - Ушла, небось?
- Куда ей уйти? В вентерь попала. Голова в вентере, а хвост наружу: во какая попалась. Чуть вентерь с кола не сорвала. Еле вытащил. Спасибо, отдыхающие помогли.
Бабушка Дуся, складывая окуней в тазик, поджала губы, осуждающе покачала головой. И еще тая надежду, спросила:
- Отдал, поди?
- Как не отдашь? Ребята славные, сроду такой щуки и во сне не видели. Где им видеть, если на озеро-то впервые приехали - в степи росли.
- Все бы ты отдавал…
- Ладно, хватит нам окуней. Ребята снесут щуку повару, он им знатную уху сварганит.
- Заплатили они хоть малость?
- Чего ты болтаешь? - рассердился Иван Иванович. - Заплатили, заплатили. На кой дьявол мне деньги.
Иван Иванович обиженно замолчал. Бабушка Дуся поняла, что хватила через край и перевела разговор.
- Это к нам, Ваня, из городских, - кивнула она в мою сторону.
Я приблизился к Ивану Ивановичу, чувствуя неловкость, какую испытываешь всякий раз перед новым знакомством. В лодке Иван Иванович казался моложе и проворнее. На самом деле ему скоро семьдесят. Шея иссечена глубокими морщинами. Из-под кепки виднелись рыжие волосы пополам с седыми. Но в глазах не погас веселый и острый огонек. Позднее, сколько ни наблюдал я старика - и как он, оглядывая понимающим взглядом небо, определял, какую погоду оно сулит; и как, присев на корточки, вечерами рубил сухие сучки для печки; и как ловко и сильно греб кормовым веслом, держа в зубах шнурок дорожки; и как, неторопливо свертывая цигарку, пытливо, с лукавинкой оглядывал меня, я ловил себя на мысли, будто давным-давно знаю Ивана Ивановича. С кем бы ни заводил в поселке речь о старике, каждый говорил одобрительно:
- Как же, как же! Наш Иван Иванович - человек!
…В то утро я спал долго. А когда проснулся, Иван Иванович, ярко освещенный солнцем, сидел на чурбаке, возле поленницы, и ремонтировал грабли. Сосед Василий Иванович собирался грести сено, Иван Иванович налаживался ему помогать.
Я уплыл на тот берег рыбачить и вернулся под вечер. Бабушка Дуся на камне наточила нож и ушла на берег чистить рыбу, а я принялся растапливать летнюю печку, сложенную прямо во дворе.
В это время и явился Иван Иванович с покоса. Пристроил грабли на верх поленницы, похлопал кепкой о колено, выбивая остья сухой травы. Вернулась во двор бабушка Дуся, неся тазик с очищенной рыбой. Подняв хвост, за ней шагал кот Зайка и надоедливо мяукал, вымогая рыбу. Я зажег в печке бересту и повернулся лицом к Ивану Ивановичу. Вдруг бабушка Дуся ойкнула и выпустила из рук тазик. Он глухо ударился о землю боком, рыба вывалилась. Кот Зайка испугался, пружинисто отпрыгнул в сторону, даже шерсть поднялась у него на спине. А бабушка Дуся, схватившись за грудь, округлив от ужаса глаза, попятилась назад и все хотела что-то сказать и не могла - судорога сжала горло. Иван Иванович сразу ссутулился, думая, что с женой что-то неладно, шагнул к ней:
- Чего с тобой?
- З-з-змея, - наконец, выдавила она, показывая рукой на Ивана Ивановича. Из кармана пиджака свешивался упругий, черный, с серыми крапинками хвост змеи. Он извивался, освобождаясь все больше и больше.
Поняв, в чем дело, Иван Иванович успокоился - главное, ничего не случилось с бабушкой Дусей. Оглядев себя, заметил змеиный хвост и сказал:
- Э-э, какая ерундистика!
Он ловко схватил змею за хвост, рывком выдернул ее из кармана и бросил на землю. Бабушка Дуся зажмурилась. Змея, ударившись о землю, взъярилась. Подняла голову, выкинув вперед раздвоенный язык. Я схватил первый попавший под руку сук и кинул в нее, но не попал. Иван Иванович снял с поленницы грабли, придавил ими квадратную змеиную голову. Гибкое черное туловище судорожно обвило черенок. Убитую змею выбросил на улицу, на дорогу: такой обычай. Если ее не добили, то раздавят тележным колесом или автомашиной.
То, что Иван Иванович проявил хладнокровие, когда иной на его месте растерялся бы и попал в беду, это не удивило меня. Удивило другое - буквально через несколько минут в поселке знали, что Иван Иванович в кармане принес с покоса змею. И чуть ли она не укусила его.
Первым примчался сосед Василий Иванович:
- Не укусила?
- Что ты! - удивился Иван Иванович. - Я ее за хвост, и готово дело!
Василий Иванович облегченно вздохнул, ладонью стирая со лба испарину:
- Признаться, трухнул. Чем черт не шутит? Гадюка она и есть гадюка. Сенька прибежал, кричит: "Дедушку змея укусила!"
После Василия Ивановича появилась миловидная чернобровая девушка с пионерским галстуком на белой блузке - пионервожатая из лагеря. Иван Иванович переодевался, а мы с бабушкой Дусей накрывали на стол. Бабушка резала хлеб, по-крестьянски уперев каравай в грудь. Я на ухвате тащил на стол от печки закопченный чугунок с горячей ухой. Девушка, немного смущаясь, спросила:
- Несчастье с Иваном Ивановичем?
- Что ты, матушка! - испугалась бабушка Дуся. - Накликаешь еще!
- Значит, ничего! - обрадованно воскликнула девушка. - А нам сказали…
- Неправильно сказали, - заявил я, ставя на стол чугунок. - Давайте с нами уху хлебать?
- Спасибо! Я побегу. Наши ждут, волнуются.
Только мы сели за уху, затакал моторчик. Через несколько минут лодка причалила к мосткам, с которых брали воду и полоскали белье. Появилась женщина в белом халате, решительно толкнула калитку.
- Надежда Петровна, - сказала бабушка Дуся.
А мы только подняли стопки и хотели выпить за здоровье Ивана Ивановича. Надежда Петровна, увидев старика живым и невредимым, замедлила шаг. Из озабоченного врача превратилась вдруг в обыкновенную женщину, смущенную тем, что появилась некстати. Бабушка Дуся проворно соскочила со своей табуретки, взяла Надежду Петровну за руку, усаживая за стол. Иван Иванович налил стопку. И пришлось поддержать компанию. Призналась:
- Отдыхающих принимала. Прибегает сестра-хозяйка, на глазах слезы: Ивана Ивановича змея укусила. Бросила я все и сюда. Теперь гора с плеч. Спасибо за угощение.
Моторка уплыла, наполняя вечернюю тишину гулким веселым говорком.
Не успели мы уснуть, как раздался стук в окно.
Бабушка Дуся спросила:
- Чего?
- Добрый вечер, бабуся.
- Какой вечер, ночь уже.
- В городе был. Приезжаю, а Тоська говорит…
- Иди, иди, спи. Ничего твоему дедушке не сделалось.
Дня через два ходил Иван Иванович в гости к пионерам. Они разожгли огромный костер, расселись вокруг и заставили дедушку рассказывать о своей жизни. Девчонкам и мальчишкам было десять-двенадцать лет, а дед родился в прошлом веке, при царе-кесаре.
Иван Иванович рассказывал, как этому царю дали по шапке, как народ воевал за Советскую власть. Рассказывал о том, как бежал от расстрела, к которому приговорили его, коммуниста, беляки, о трудных годах коллективизации, когда кулаки дважды стреляли в него из обреза.