- Да, быть может, да! Это нужно! Я понимаю, а мириться все-таки трудно. Человек живет один раз; вторую жизнь ему природа не даст.
У Шехмана отогнало сон.
- И не надо!
- Зачем же так тратить жизнь?
- Это эгоизм! - вскипел Шехман.
- Я-это знаю и не скрываю. Разве я не прав? Неужели никого больше не грызет этот же червяк? Он грызет, только все отмахиваются от него, обманывают себя, напускают равнодушие, - Давид Соломонович поднялся с нар, потушил папироску и, приоткрыв дверку печки, бросил окурок в пламя. Сидя на корточках, он продолжал: - Но ничего - время камни точит. Настанет минута, когда люди пожалеют о своей жизни. Захочешь личного и ты больше, чем я. Я его видел. Но оно уйдет. Как обидно будет сознавать это!
- Вы простудитесь и заболеете, - Шехман посмотрел на удивленного инженера и после продолжительной паузы с издевкой добавил: - и умрете. Дорожите своим личным…
- Вы невозможный человек, Борис.
- Я? Нет, возможный! Вся короткая моя жизнь прожита недаром.
- От этого не сделается краше старость. Не понимаешь? Не притворяйся, боишься признаться, - и с волнением продолжал: - Я хочу сказать: жить надо по-настоящему. Работа не волк, в лес не убежит, а жизнь уходит, ее не удержишь.
- Ну-у? - сердито сдвинул брови Шехман.
- Личное должно быть у каждого из нас.
- У меня личное - общее. Мое личное все, что видят глаза и делают руки здесь, в тайге, Шафранович.
- Политика, Борис, политика! Мы вот и говорить просто разучились. Говорим больше лозунгами да приветствиями. Все это хорошо было в первые годы советской власти, а сейчас уже не годится. Другие времена, другие запросы. Теперь изнутри человека надо видеть, а не снаружи.
- Согласен, - прищурил глаза Шехман.
- Об этом я и говорю. Если уже затронули Горького, то он часто говорил: "Человек - это звучит гордо". Значит, прислушивайся к человеку; его звучание - его личное. Я ведь понимаю нашу неизбежность отдаваться работе, кипеть, сгорать на ней. Эпоха наша переходная, классовые бои, интервенции, шпионаж, диверсии… Это требует напряжения. Но все это, пойми, - политика и лозунги! Я разве об этом толкую? Я говорю о внимании к человеку.
- Вы простудитесь и можете преждевременно расстаться со своей жизнью. - Шехман рассмеялся.
Шафранович сел на нары и стал обуваться.
- Это не софистика и не любовь к пустоцветному разговору, а мысли…
- Плохие мысли, затхлые, Давид Соломонович.
- Мысли о личном праве человека на жизнь, Борис.
Шехман порывисто поднялся с койки, накинул полушубок и молча вышел из палатки. Шафрановича охватило чувство смущения и злобы. Он ничего не ответил на грубость Шехмана. Он только повторил про себя: "Время камни точит".
Горнист протрубил подъем. Сначала у дальних палаток, потом ближе и, наконец, словно нарочно, остановился напротив, долго и назойливо играл одни и те же пронзительные ноты. Шафранович оделся. Торопливо закончил свой туалет и пошел завтракать. При входе в столовую начсостава он столкнулся с Шехманом. Инженер постоял мгновенье, криво посмотрел на усталую походку Шехмана и с горечью произнес:
- Молод, вот и горяч! Побольше поживет - остынет.
* * *
На вечерней поверке объявили приказ. Дежурный по гарнизону комроты Крюков выстроил красноармейцев в две шеренги, а сам стал посредине; правый и левый фланг окутала темнота. Около дежурного с фонарем "летучая мышь" вертелся писарь. Был объявлен перекур. Комроты Крюков не видел лиц, а лишь огоньки папирос, вырисовывающиеся цепочкой огненных точек, то вспыхивающих, то затухающих.
Обычно старшины проводили проверку по подразделениям и шли докладывать дежурному по гарнизону в штабную палатку. Но сегодня был особый приказ, и поэтому зачитывали его перед строем в присутствии командиров подразделений.
- Равня-айсь! - раздалась команда.
Огненная цепочка погасла, стало стихать покашливание.
- Смирно-о!
Комроты Крюков медленно, растягивая слова, начал:
- Объявляю приказ по гарнизону, - и, наклонившись к писарю, добавил:
- Посвети, ничего не видно…
Вытянутая рука подняла фонарь выше.
- …За досрочное выполнение задания командования по разгрузке пароходов объявляю благодарность перед строем командиру батареи товарищу Шехману…
Шехман сделал три шага вперед, повернулся лицом к строю и взял под козырек.
- …Младшему командиру товарищу Сигакову и бойцам его отделения, - повышая голос, читал Крюков. Из строя один за другим выходили красноармейцы. Скрипел снег под валенками, когда они повертывались. И снова слышался голос комроты:
- …Особо отмечаю геройский поступок шофера товарища Круглова, спасшего груз и машину. Объявляю ему благодарность перед строем и награждаю именной мелкокалиберной винтовкой…
Фонарь опустился вниз. Наступила пауза. Потом раздалась команда: "Вольно-о!" И сразу же над строем всплыл оживленный человеческий говор. Стали расспрашивать о Круглове. Многие еще не знали, что произошло за короткий зимний день в гарнизоне, и узнали это только из приказа.
- Можно разойтись!
Огонек фонаря, покачиваясь, стал удаляться. Красноармейцы расходились по своим палаткам.
Разговоры долго не смолкали.
Лепехин был озадачен приказом на Круглова. "Где же тут героизм? - спрашивал он себя. - Доведись до меня - и я так сделаю. Конечно, надо спасать машину, надо спасать груз. Не стоять же на льду, сложа руки, и смотреть, как тонет машина с грузом?"
- Хэ-э! - вздыхал он и, не то спрашивая, не то восклицая, добавлял: - Каково?! Героический поступок!
По дороге в палатку Лепехин встретил Мыларчика.
Они остановились.
- Я с ним в одной палатке живу. Парень с виду ничего особенного. Только специалист, технику свою знает. Всю ночь про мотор будет говорить. И вот на…
- Я видел, как он спасал. Смело-о! - сказал Мыларчик. - Ехал я с ним. Вдруг как хлобыстнусь головой об ящик. Машина враз остановилась. В чем дело? Спрыгнул на лед. Саженях в двадцати передняя машина в воду ухнула. Выскочил Круглов и кричит: "Что зыришь, машина тонет. Живей выгружать!" Лед кругом так и трещит, а Круглов бросился в воду, залез на машину и давай ящики сбрасывать. "Оттаскивай, - кричит, - не давай тонуть!" Вмиг ящики растащили. А лед все трещит. Машина по ось села. Тот шофер до смерти перепугался. Стоит ни жив ни мертв. Круглов прыгнул в кабинку и как загазует. Саженей пятьдесят льду проломал, а выдернул машину. Когда понагрузили ящики, Круглов и спрашивает другого шофера: "Трухнул?". "Ага", - отвечает тот. "Никогда, - говорит, - не теряйся: смелость города берет". Сел в машину и айда!
- Все?
- Нет, не все! Ты вот скажи мне, почему это сделал Круглов, а не другой шофер?
- Характер у него такой.
Они замолчали. Мимо проходил Шаев. Он почти наткнулся на них:
- Что стоите? Отбой слышали? Спать пора. - И Шаев скрылся в темноте.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
За три месяца жизни в тайге Гейнаров уже втянулся в новую работу. Казалось, строить теперь даже легче, чем решать тактические задачи. На строительстве нужно только умело расставить людей по объектам, обеспечить строительным материалом, проинструктировать их. И все же работа двигалась медленно. И когда Шафранович настойчиво добивался у него норм выработки, Гейнаров неизменно отвечал: "Наши нормы - строительство города". Раньше, в первые дни, все только казалось трудным. Сейчас трудности стали больше увлекать начальника штаба. Прошло три месяца. Не верится. Скоро опять штаб, тактические выходы в поле…
Строительство перейдет в ведение управления начальника работ. Еще три-четыре месяца и приедет Татьяна. Можно будет погладить рукой ее всегда причесанные пепельные волосы, заглянуть в глаза и переговорить обо всем, что думаешь и делаешь. Взгляд ее мягкий, ласкающий: посмотрит и усталость как рукой снимет. Хорошо-о!
Татьяна выедет летом, но сюда приедет в разгар весны. Приморская, северная весна наступает позднее. И опять как это будет хорошо! В жизни Гейнарова сольются ве́сны - личная и таежная. Жена - это половина всей жизни Гейнарова. И вот ощущение - не хватает этой половины. И захотелось взглянуть на Татьяну, на сына, прижать, поцеловать их, увидеть близко свое счастье…
- О жене подумал и жизнь нашу по-другому увидел, - сказал Гейнаров. - День в палатке, ночь в палатке. Уже три месяца под парусиновым потолком…
- Как же по-другому бытовать? - буркнул Мартьянов. Они лежали на нарах и смотрели в палаточный купол. Там, как зарницы на небе, вспыхивали бледно-желтоватые языки света от догорающих дров в печке.
Гарнизон спит. Кругом тихо. Слышно, то шипит, то посвистывает в "окопке" сырое полено. Раздается поскрипыванье. Проползает ломаная тень человека с винтовкой. Это проходит ночной патруль, и шаги его стихают.
Гейнаров приподнялся на локтях, присел. Он с минуту молчал. Мартьянов наблюдал, как он поглаживал отросшую треугольником бородку, а потом стал обуваться.
- Ты куда?
- Проверить посты…
- Не спится и мне.
Гейнаров приподнял фартук палатки. Вышел. Зеленоватый косяк лунного света упал на нары и исчез. Мартьянов, одеваясь, видел, как Гейнаров, ожидая его, закурил. На парусину упала неуклюжая и смешная тень от его трубки. Мартьянов улыбнулся и вышел следом за ним.
…Они поднимались на лыжах по просеке. Вокруг бесшумно спала тайга. Освежающий мороз, зеленоватый свет луны и таежная тишина действовали успокаивающе: ни Гейнаров, ни Мартьянов не заговорили о женах.