ГЛАВА ВТОРАЯ
Мартьянов готовился принять официальный рапорт от заместителя, ругнуть за опоздание, но все повернулось по-иному. Он только выслушал короткий и деловой рассказ Шаева о жизни экипажа. Поднявшись на борт парохода, командир встретился с помполитом. Шаев, невысокий, толстоватый в бекеше, вышел ему навстречу из каюты, покачиваясь, схватил пухлыми пальцами его руку, крепко сжал и потряс.
- Заждались пароходов! - начал Мартьянов.
- Хватили горя в пути. Впрочем, кто горя не видал, тот и счастья не знает, - Шаев добродушно рассмеялся.
Они стали спускаться с парохода вниз, на лед. Там их ожидал автомобиль. Круглов почтительно поздоровался с комиссаром, взяв аккуратно под козырек, и быстро открыл дверцу. Командиры сели, и автомобиль покатил по бухте, поднимая за собой снежную пыль.
- Сейчас смешно, - рассказывал Шаев, - а в море не до смеху было. Я понимаю теперь, как это происходило. Когда производилась погрузка пароходов, в воротах Владивостокского порта остановили японского консула. Хотел попасть на пристань. Задержали и вежливо предупредили: "Сюда нельзя въезжать на машине". "Я прогуляюсь пешком", - ответил. "Место-то неинтересное для прогулки: нефть, дым, шум", - говорили ему. "Я люблю наслаждаться портовым пейзажем". Ему вежливо предложили любоваться бухтой с Ласточкиного гнезда. Обиделся, но уехал восвояси… А часа через два, когда грузили ящики с "леспромхозовским инструментом", - Шаев лукаво подмигнул, - в тупик, где шла погрузка, загнали состав порожняка и задним вагоном разбили несколько ящиков. Из них вывалились винтовки, ручные пулеметы, диски… Поднялся переполох. Там же стояли снарядные ящики, мог произойти взрыв…
- С расчетом действовали, - поспешил вставить Мартьянов.
- Вот именно. Красноармейцы бросились к этому месту и закрыли его своими телами. В это время с площадки одного вагона спрыгнул подозрительный человек. Красноармейцы задержали. Оказался японским подданным, служил в консульстве. "Значит, пронюхали, - подумал я, - будет дело. Это только цветочки, а ягодки впереди". И получилось так, как подумал, но случилось это уже не в порту, а когда пароходы были в море…
Автомобиль на подъеме забуксовал. Круглов выскочил, повертелся около машины и побежал вниз за песком. Шаев предложил пройтись. Подниматься на берег было скользко и трудно. Помполит расстегнул бекешу, сдвинул на голове шлем, подставив ветру крутой, высокий лоб.
- На пароходе разучился ходить. - Он остановился, повернулся и посмотрел на бухту.
С высокого берега вид резко менялся. Пароходы, стоящие в отдалении, казались маленькими. Отчетливо обозначились берега с множеством закрытых заливов.
- Удобная бухта.
- Замечательный порт будет.
Слева перед ними протянулась горная цепь, уходившая на запад. За ней еще выше громоздилась другая, третья… Когда командиры поднялись на крутизну, перед Шаевым раскрылась вся местность с резко изрезанным рельефом. Он увидел постройки, раскинувшиеся на склоне, спросил:
- Поселок?
- Наш город, - с гордостью ответил Мартьянов.
- Не вижу.
- Будет.
- А-а, будет… Понятно… - Шаев усмехнулся.
Замолчали. Их догнал автомобиль, но командиры не сели в машину. Шаев продолжал начатый разговор.
- Идут пароходы в море сутки, другие. Спокойно. Вдруг дежурный командир взвода Аксанов вбегает в каюту и докладывает, что замечена странная полоска на воде. Я поднялся на капитанский мостик и увидел: за нами шла подводная лодка. Эге, значит, следят. Чего только не передумал! На всякий случай - всех в трюм. Палуба чиста, никаких подозрений. Промелькнула мысль о Цусиме. Коварный враг, все сделает. А лодка приостановится, покажет перископ и опять за нами, как тень, следует. Что делать? Приказываю капитану в бухту зайти. Зашли. Простояли два дня. Тронулись дальше. Лодки нет, значит, только следила.
Мартьянов слушал внимательно быстрый говорок помполита и наблюдал за ним, как бы изучал, стараясь глубже понять его. Шаев, высоко поднимая ноги и покачиваясь, шел частым шагом. "И верно, после парохода нет твердости в ногах", - отметил Мартьянов. Помполит расстегнул бекешу и придерживал ее полы руками, заложенными в крест на поясницу, чтобы свободнее шагать. Он учащенно дышал.
- Тяжеловато?
- Одышка. Похожу больше - пройдет..
Мартьянову понравился ответ. Он сам любил держать "телеса под нагрузкой", как выражался часто, и уважал это стремление в других.
Шаев передохнул:
- Даем полный вперед. Начались льды гуще и гуще. Потом совсем - стоп. В дрейф попали. Что за день пройдем, за ночь потеряем - назад отнесет. Шлю радиограмму за радиограммой то в штаб ОКДВА, то во Владивосток: "Высылайте ледокол на помощь". А ледокол у черта на куличках. К берегам Камчатки загнали. Капитан - в тревоге. Что ни день, то лицо его тусклее. "Относит, говорит, нас к берегам Японии". Каково! Сами в лапы к зверю ползем.
Мартьянов поймал себя на мысли, что они с Гейнаровым не представляли, сколь сложна была обстановка, лишь опасались за Шаева: мол, наделает им лишних хлопот. Не умея хитрить, по простоте своей, он признался:
- Дела-то сложнее были, чем мы представляли по радиограммам.
- В радиограммах всего не скажешь, да и нельзя было, - отозвался Шаев, полуобернув голову и пристально посмотрел на Мартьянова прищуренными глазами.
- Ледокол задержал, выходит?
- Ледокол. О нем ни слуху ни духу… Пресная вода выходит. Сократили ее употребление. Норму ввели: по литру на человека, по два - на животину. Мало. Проходит еще несколько суток. Норму воды снизили до стакана. Начали дохнуть лошади. Одну, другую, третью… за борт спустили. Дело швах, а дрейф продолжается. Берега сначала были синие, потом побурели, стали почти рядом. Уже виднелись какие-то строения на берегу, лес. Среди красноармейцев разговоры пошли. Шило в мешке не утаишь. Собрал коммунистов и комсомольцев в кают-компанию, объясняю истинное положение. Говорю, ждем "Добрыню Никитича". Заметили дым на горизонте. Дымит, значит, ледокол идет. Опасность к японцам попасть миновала, а воды нет. "Добрыня Никитич" тоже без запаса пришел. Капитан предлагает идти обратно в Советскую гавань, я - вперед. Решаем идти дальше, к берегам своего Сахалина. У Александровского рудника организовали доставку воды. Как, спрашиваешь? Хитро придумали. Проложили узкоколейку от рудника до парохода и вагонетками возили. Набрали воды - ожили, а потом прямым курсом сюда. Вот так и опоздание набежало…
Шаев замолчал.
- Спасибо тебе! - растроганный рассказом Мартьянов потянулся к его руке и крепко сжал ее своими твердыми и длинными пальцами.
Подошли к городку.
- Знакомься да включайся в стройку. Вон как размахнулись, - вскинув голову, командир блеснул глазами.
- Вижу, - улыбнувшись, гордо ответил Шаев, - вижу, товарищ Мартьянов!
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Блекли звезды, занималась заря. Смолкли лебедки, и в бухте стало совсем тихо. Тоненькой лентой струился пар и дым из полосатых коротких труб пароходов. Звуки склянок в утреннем воздухе гудели плавно и долго. Бригады кончали работу. Пароходы были разгружены досрочно.
Утомленным возвращался Шехман с напряженного дежурства. Теперь все было похоже на сновидение. От свежести утра, его тишины острее ощущалась усталость. Дальние сопки подернулись красноватой позолотой. Вставало солнце. И казалось, все излучало свет. Первой закончила разгрузку бригада Сигакова. "Напористый младший командир, распорядительный и настойчивый. У него сказано - сделана".
Шехман возвратился в командирскую палатку еще до подъема. Подбросил в печку дров, разделся, чтобы прилечь до сигнала дежурного, а потом сходить в столовую.
На койке зашевелился Шафранович, приподнялся на локтях. Он достал из-под подушки папиросы и закурил. Шехман протянул руку к его коробке.
- Пожалуйста! - вежливо пригласил инженер. - Устали после дежурства? Изнурительно не спать ночь. У вас подтянуло щеки.
- Трудно - легко не бывает. Отдохну и опять как свежий огурчик…
- А я вот не сплю… Бессонница! Измотаешься за день, переутомишься - нет сна.
- Время сейчас суровое, что делать-то?..
- Видим мы только работу, отдыха нет, - пожаловался Шафранович.
- Рано думать об отдыхе, Давид Соломонович, - подчеркнул Шехман, - еще ничего не сделано.
- Борис, вы говорите не то, что думаете.
Они замолчали. Шафранович первый прервал молчание.
- Рабо-ота! - растягивая, начал он. - Работа-ать хорошо, но для жизни человека этого мало…
- Что же еще нужно? - зевая, спросил Шехман.
- Личная жизнь забыта, Борис, личная…
- А работа разве исключает личное?
- Рабо-ота? - опять протянул Шафранович. - Она высушивает личное. Работа - определение физики. Она требует затраты энергии, большой затраты! Вот вы с дежурства устали, думаете лечь поспать, чтобы снова тратить энергию… Подождите, не перебивайте. Это не грубо. Беда наша в том, что мы не научились еще правильно распределять энергию и ее тратить. Все отдаем работе и мало - личному. Жизнь наша не принадлежит нам: ею будет пользоваться будущее поколение…
- Это не ново. Об этом хорошо сказал Горький. Ну, дальше?..
- Наша заслуга в том, что мы закладываем фундамент, как любит говорить Мартьянов.
- Дальше! - нетерпеливо сказал Шехман. - Сытый голодного не разумеет. Я только с дежурства…
- Послушайте, - попросил Шафранович, - мы чернорабочие в жизни, мы жертвуем свое личное. Наше поколение - жертвенное поколение…
- Вон куда гнешь! - Шехман приподнялся на локтях и горячо заговорил: - В этом вся красота, Шафранович, вся прелесть!