Тема мгновенно понял, что его здесь ждут, и тут же оценил всю расстановку сил, главное, рассмотрел незнакомца - круглоголового коренастого мужчину, стоявшего у прилавка. Тема хотел было быстренько повернуть к выходу, но его уже увидела продавщица Даша.
- Товарищ Чернов! Товарищ Чернов! - крикнула она. - Пожалуйста, проходите! Вот ваши рубашки!
Я просто рот разинул, настолько быстро Тема из перепуганного зайца снова превратился в грозного льва, значительного и неуязвимого. Неторопливо протиснувшись к прилавку, он взял сверток, который протянула ему Даша, небрежно спросил:
- Сколько с меня?
Даша назвала сумму, Тема расплатился, и только после этого Атаманов показал ему свое удостоверение.
- Коллега? - с великолепной выдержкой несколько удивленным тоном спросил Тема. - Ну так здесь все в порядке, - добавил он, - я уже проверил…
- Тогда у нас, наверное, есть о чем поговорить? - спросил Атаманов.
Тема и тут выдержал роль. В раздумье он поднял брови, поиграл ими, не сразу ответил:
- Пожалуй…
Мне очень хотелось увидеть на его лице испуг и растерянность, хотя бы признаки тревоги. Ни черта подобного! Тема казался неуязвимым. Он все так же торжественно выплыл из магазина - сама невозмутимость - и даже что-то стал неторопливо втолковывать Атаманову, словно бы его поучал. Атаманов с любопытством его слушал.
Направились они вместе к почте, а сказать точнее - в отделение милиции к капитану Куликову. Вежливо пропуская друг друга вперед, скрылись в темном проеме двери.
Никто в магазине и внимания не обратил на только что разыгравшуюся в жизни Темы трагедию. Лучшая половина рода человеческого со всей страстностью выясняла, кто же пустил столь жестокие слухи о колготках?
Я уже решил, к собственному удовольствию, что мою скромную особу никто в этой сумятице не заметил, и собрался было так же "инкогнитой" ускользнуть домой, но не тут-то было. Словно из-под земли, рядом со мной на крыльце магазина появилась Лялька, и я от неожиданности даже отступил на шаг назад. Такой разъяренной я ее еще никогда не видел.
Что мне делать со своим лицом? Всегда на нем все написано! И сейчас я, наверное, с таким выражением смотрел вслед Теме, что Лялька тут же обо всем догадалась и выскочила из магазина меня убивать.
- Какая же ты гадина! Какая низкая, отвратительная гадина! - приблизившись чуть ли не вплотную, завопила она. - Ну что ты преследуешь меня? Что тебе нужно? Если бы ты знал, что ты наделал! Всю мою жизнь разрушил!..
Лялька слетела со ступенек и бросилась бегом в сторону общежития. А я, оглушенный и потрясенный, остался стоять на крыльце и далеко не сразу снова стал соображать, где я и что это со мной. Сориентировавшись наконец во времени и пространстве, я, не глядя по сторонам, медленно побрел в свое спасительное убежище - столярную мастерскую. Жизнь кончилась, любовь кончилась, осталась лишь боль и пустота…
Но и тут, оказывается, я еще не до конца испил чашу тяжких испытаний. Дорогу мне неожиданно преградила беленькая Люся. Глаза у нее были полные слез, губы мелко дрожали.
- Это ты все из-за своей противной Ляльки подстроил? Да? А сам нисколечко меня не любишь? Тогда и я тебя тоже не-на-ви-и-и-и-и-жу-жу-у-у!..
Люся разрыдалась.
Да что они, сговорились, что ли? Один раз потанцевал в клубе, да еще раз на работу проводил, и я уже обязан ее по гроб жизни любить! С ума можно сойти!
Ничего не ответив беленькой Люсе, я обошел ее по синусоиде, пересек открытое пространство и наконец-то нырнул в спасительный мир - свою столярную мастерскую.
Подойдя к окну и машинально отыскивая взглядом Ляльку на лесах строящейся школы, вместо нее я увидел пеструю Катю.
Она стояла на верхотуре и, поскольку обеденный перерыв кончился, как ни в чем не бывало выкладывала как раз ту торцовую стенку на уровне третьего этажа, на которой я в светлую июньскую ночь кровью своего сердца, а если сказать точнее, красным кирпичом по белому полю рассказал всему огромному миру о своей никому не нужной любви.
То, что Катю не задержала милиция, меня немного успокаивало, надолго ли? Ладно, хоть Катя ни о чем не подозревала: в задачу Клавдия Федоровича входило только засечь наш с нею разговор, запомнить марку часов, которые она предлагала, в подтверждение первого разговора у подъезда больницы. И все-таки мне было немного стыдно перед Катей: как-никак мы с нею - друзья по несчастью, оба такие неудалые в любви…
Но что мне Катя? Что мне Люся? Что мне все?.. Я теперь не кто-нибудь, а "низкая, отвратительная гадина", и нет мне в Лялькиных глазах ни оправдания, ни прощения!..
Основы бытия
Так уж получалось, что в тяжкие минуты моей жизни здесь, в Костанове, ноги сами несли меня к небольшому домику, разделенному сенями и "Тверским пристроем" на две половины, к милым, строгим, но справедливым тете Маше и дяде Фролу.
С неменьшим уважением относился я и к Аполлинарии Васильевне с Клавдием Федоровичем, но старый фельдшер - штучка, любитель глубинного юмора: самому ему смешно, хоть он и вида не подает, а его собеседнику никак не разобраться, в шутку он говорит или всерьез. С Клавдием Федоровичем всегда приходилось держать ухо востро. А вот дядя Фрол никогда в раскрытую душу камень не положит, всегда - теплый каравай, а если того заслуживаешь, еще и с медом.
В первое же воскресенье мы трое - я, Петро и Николай - отправились к Фролу с намерением повозиться у него на участке, напилить и наколоть дров, натаскать воды для полива, хотя я знал, что у него третий год уже исправно работает вибронасос, - сделать ту черновую работу, выполнять которую Клавдий Федорович Фролу еще не разрешал.
А тот, хоть и пребывал еще на больничном, вовсю уже занимался, стоя у конторки, своими экономическими расчетами, не выключаясь из работы колхоза. Да и по дому старался делать все, что обычно делал, когда еще не случилась с ним вся эта неприятность.
Застали мы его в саду склонившимся над пчелиным домом, именно "домом", а не ульем. Еще штук шесть таких же домов по полтора метра длиной и сантиметров по восемьдесят шириной виднелись под веселыми молодыми яблонями.
Петро как только увидел, что Фрол занят пчелами, тут же загорелся:
- Пошли, посмотрим!
- Спасибо, я уже смотрел, - охладил я его пыл. - От тех смотрин голова у меня была шире плеч, а под веки подставлял спички.
Такая перспектива Петьке не улыбалась, и он благоразумно остался на месте.
Фрол закончил священнодействие с пчелами, накрыл улей двускатной крышей и с эмалированным ведром в одной руке, с ящиком, в котором держал инструменты, в другой вошел в пристроенный с торца дома омшаник.
Мы проникли туда же со стороны крытого двора, вежливо поздоровались, невольно глотая слюнки, до того здесь вкусно пахло медом и травами.
- А! Гости? - приветствовал нас дядя Фрол. - Как раз кстати! Сейчас попробуем свежего медку.
Я знал, что мед качают обычно в июле, а дядя Фрол ставил какой-то особый улей "медовик" с усиленной семьей и откачивал из сотов мед уже в начале июня.
- Фрол Иванович, а почему у вас такие огромные ульи? Целые дома! В каждый хоть волкодава сажай! - спросил дотошный Коля.
- А очень просто, - ответил дядя Фрол. - У всех пчелы обыкновенные, вот такие… - он показал кончик мизинца, прижатый ногтем большого пальца. - А у меня каждая с кулак…
Коля чуть было не поверил шутке, но на окне с жужжанием билась о стекло обычная нормальная пчела, которую дядя Фрол, распахнув створки, тут же выпустил, и Коля рассмеялся.
- Нет, а все-таки?
- Ну так вот он, улей, - сказал дядя Фрол и подошел к такому же пчелиному дому, стоявшему в омшанике. Крышка с него была снята. Внутри - перегородка до самого потолка. Сразу видно, что так же, как свой дом, дядя Фрол строил ульи, каждый на две семьи.
- Учебников по пчеловодству хоть отбавляй, - сказал он. - А только попалась мне тоненькая брошюрка Андрея Петровича Лупанова из Новгородской области: "Советы старого пчеловода". Так эта книжечка оказалась "многих томов потяжелей". А все дело в том, что задался он целью узнать, как же пчелы в природе, без участия человека живут? Ведь и зимуют благополучно, и такие семьи наращивают, что домашним и не снилось! Оказывается - просто. Выбирают себе дупло попросторнее да потеплее, и в таких дуплах и поселяются… Вот и сделал Андрей Петрович улей в полтора раза объемистей, а я у него размеры перенял… Пчелы в таком улье не роятся от тесноты, к главному взятку накапливают семьи до семи-восьми килограммов, а это, считай, до восьмидесяти тысяч штук, товарного меда дают около центнера от каждого сдвоенного улья… И на зиму их никуда не убираю. Снегом засыплю, так до весны и стоят.
- Вы и пчел на килограммы считаете? - с удивлением спросил Коля. Петьке было не до вопросов: он с напряженным вниманием следил за еще одной появившейся в омшанике пчелой.
- Профессия такая, - ответил дядя Фрол. - Статистика - наука точная, многое проясняет… И пчел и цветы - все надо считать!..
Он распахнул окно и выпустил на волю и эту бившуюся о стекло пчелу.
- Часто они вас кусают? - с облегчением вздохнув, спросил Петро.
- Жалят, ты хочешь сказать?.. Случается…
- И сколько ужалений вы можете выдержать?
- Да мне и полсотни, и сотня хоть бы что… Иммунитет… Только на пользу…
Петька промолчал, хотя по его лицу было видно, что он дяде Фролу не поверил. Но я-то знал, что дядюшка говорит правду. О его терпеливости ходили настоящие легенды.
Помогал я ему как-то менять солому на этом самом омшанике. Сидели мы на крыше, сдирали старье, укладывали новые пласты. Слышу, дядька мой нет-нет да и чертыхнется.
- Что такое? - спрашиваю.