Во всей природе разлилась росистая, чуткая и звонкая, благодатная тишина. Сосны на фоне охватившей северо-восточную часть неба зари раскинули свои темные лапы. Солнце где-то за горизонтом совершало свою ночную прогулку, как будто искало поудобнее место, чтобы снова нам показаться, но пока что его не находило. Спали птицы, и только "тыркал" неугомонный коростель. "Поджали хвосты" притаившиеся под листьями злые комары. А комары в Костанове, надо сказать, такие, что, когда поймаешь его и зажмешь в кулак, ноги висят по одну сторону кулака, а нос торчит - по другую.
Дядю Мишу то ли сморила усталость, и он куда-то исчез, чтобы перевести дежурство из вертикального положения в горизонтальное, то ли, несмотря на поздний час, решил он нанести ответный визит своему фронтовому другу. Так или иначе, оба они наконец-то убрались со стройки.
Меня била дрожь, возможно, от ночной прохлады, а может быть, и от нервного напряжения. Я стоял на лесах и прислушивался, не следит ли кто за мной и не поднимется ли сейчас вселенский хай с воем сирен, сигналами громкого боя - трезвоном колоколов пожарных машин? Но нет, все вокруг было спокойно.
С сильно бьющимся сердцем я развернул свой чертеж, зачерпнул из лотка раствор, разровнял его на стене мастерком и положил первый кирпич, сначала белый, силикатный, согласно плану, тут же отметив его крестиком на чертеже, за первым - второй, третий… Наконец дошла очередь и до красного, потом - снова белый, снова красный… Оказывается и вправду, стоит закончить подготовительные работы и начать основные, сразу приходит другое настроение: успокаиваешься и сосредоточиваешься, потому что делаешь настоящее дело.
Надо было спешить: времени у меня до рассвета оставалось очень мало. Но работал я уверенно, отмечая уложенные кирпичи крестиками на своей схеме, и так - ряд за рядом, буква за буквой, пока не стала прорисовываться вся фраза.
Мне теперь было тепло, а вскоре стало жарко. Я не обращал внимания на орущих во все горло проснувшихся птиц, доносившееся из всех дворов Костанова пение петухов, другие звуки пробуждавшегося села. Надо было торопиться, чтобы закончить дело, пока спит наш стройотряд, пока не погнали коров в стадо костановские хозяйки. Я уже заканчивал так смело задуманное дело, когда, подняв голову, увидел, что ночной сторож дядя Миша вернулся на стройку и теперь стоит напротив моей стены, стараясь понять, что же это такое здесь происходит?
Я замер. Ну вот сейчас начнется то, чего я больше всего опасался: шум на все село и публичный позор. Но дядя Миша, уразумев наконец, что происходит, весь затрясся и задергал головой, что означало у него бурное веселье, а потом, запахнув на себе поплотнее телогрейку и устроившись на бревне в уютном уголке, достал кисет. Наверняка решил дождаться, когда проснутся стройотрядовцы, чтобы поглядеть, как оно все дальше будет. Я ему помахал рукой и приложил палец к губам, "дескать, не выдавай", он успокоительно потолкал перед собой воздух заскорузлой ладонью: "Ладно, не выдам", - все-таки свой человек, как-никак в мастерской вместе работаем…
Дело было сделано. Торцовая стена школы на третьем этаже поднялась на целый метр, по белому полю ровным рядом вырисовывались красные буквы. Все было сделано точно так, как это выкладывают строители: например, год завершения стройки или что-нибудь еще.
Ссыпавшись с лесов, я наскоро ополоснул в чане с водой руки, вытер их о какую-то тряпку и нырнул в палатку. Наспех разделся, залез под одеяло, прислушиваясь и присматриваясь: не видел ли кто меня, кроме дяди Миши?
Но и здесь все было спокойно. Парни как будто чувствовали, что вот-вот объявят "подъем", и потому особенно усердно добирали последние минуты сна. Успокоившись, я ощутил вдруг такую усталость, что мгновенно уснул, будто провалился в темную глубокую яму.
- Борька, вставай! Слышишь! Иди погляди, какое чудо у нас! - Сквозь сон я чувствовал, что кто-то меня тормошит. Со стороны стройки доносился хохот. Меня снова кто-то принялся толкать в спину: - Вставай, Борис, поднимайся, пропустишь цирк!.. Но я так умаялся за мочь, что и дружки не могли меня разбудить. Сон валил меня на подушку, и я никак не мог поднять голову.
- Дайте-ка я погляжу его руки, - услышал я сквозь сон голос командира отряда Юры.
"Какие руки? Зачем ему смотреть мои руки?" - где-то очень далеко, как сонная муха в тенетах, пробрунжала ленивая мысль и тут же угасла. И тут как будто кто подтолкнул меня: я наконец понял, почему это именно к нам в палатку пришел командир отряда и по какой причине его интересуют мои руки.
С трудом я разлепил глаза и первое, что увидел, плохо отмытую собственную пятерню со следами красного кирпича и остатками известково-цементного раствора вокруг ногтей. За пятерней маячило в тумане лицо нашего командира.
- Все ясно, - твердым голосом сказал Юра. - Автора можно больше не искать.
- Что имеешь в виду?
Спокойный белобрысый Коля Лукашов и черный, быстрый, как обезьяна, Петька Кунжин всем своим видом выражали бурное возмущение, незаслуженно, мол, обидели ни в чем не повинного человека.
- Ах, так? - сказал Юра. - Тогда послушаем, что он сам об этом скажет! Тащите-ка его из палатки.
Плеснув в лицо пригоршню воды, чтобы проснуться, я вышел вслед за своими дружками и Юрой и остолбенел: перед торцовой стенкой школы, где на уровне третьего этажа я трудился сегодня ночью, собрался чуть ли не весь наш стройотряд. Парни и девчата обменивались насмешливыми репликами и хохотали. В девичьих голосах слышались даже завистливые нотки, что я довольно смутно, но все-таки уловил. Парни откровенно ржали.
На белой стене из силикатного кирпича были выведены на века красным кирпичом рвавшиеся из моего сердца слова: "Ляля, я тебя люблю!" И в конце поставлен восклицательный знак. Я даже не подозревал, что все получится так здорово!
Кое-кто из стоявших рядом со мной уже стал оборачиваться в мою сторону, вот-вот заметят меня девчонки из Лялькиной бригады, и тогда пиши пропало. Уже теперь-то никакого житья мне не будет. Но я не жалел о том, что сделал, хотя ничего доброго мне не обещало и лицо Юры.
- Ну так вот, - сказал он. - Рассчитал ты точно и в общем-то высказался, хотя можно было бы высказываться и не столь фундаментально. Но стену выложил неровно, с архитектурными излишествами. А посему, если вы трое за полчаса не ликвидируете это безобразие, то построю отряд и наложу взыскание, а разбирать твое художество будет комсомольское бюро!
- А я-то при чем? Почему ты мне об этом говоришь? - начал было я отпираться.
- Ах, так? - совсем обозлившись, оборвал меня Юра. - Тогда, может быть, свидетелей пригласить? Даю вам двадцать минут, и чтоб немедленно все это убрали! Только попробуйте не выполнить!
- Ни за что не полезу на леса! - уперся я, отлично представляя, какие насмешки придется вынести, стоит только мне оказаться в Лялькиной бригаде на этом третьем, трижды клятом этаже.
- Ладно, Боря! Считай, дешево отделался. Юра прав, - рассудительно сказал Коля Лукашов и, не откладывая дела в долгий ящик, предложил: - Пошли, Петро!.. А ты, Юра, если можешь, дай этому мастеру художественной кладки какую-нибудь другую работу: стену мы и вдвоем разберем.
- Пусть идет в свою столярку. Материал привезли, ток подключили, будешь делать оконные рамы, - явно щадя мое самолюбие, скомандовал Юра. "Все-таки отличный он парень! Хоть сегодня исчезну с глаз долой, а пройдет несколько дней, как-нибудь эта история забудется и перестанут надо мной смеяться".
Я прошел в столярку и стал наблюдать из окна, как созданное мною признание в любви исчезало, разрушаемое руками моих самых лучших друзей, Петра и Николая. Видела или не видела мое сочинение в камне Ляля? Как она отнеслась к моему крику души?.. Неожиданно я почувствовал: к окну мастерской подошла она…
Лялька просто слов не находила от возмущения:
- Мальчишка! Зеленый, желторотый мальчишка! Осрамил и меня и себя! Теперь хоть на глаза никому не показывайся! Ну как с тобой серьезно говорить?
- Но ведь это правда…
- Что правда?
- То, что я написал…
От этого моего заявления она настолько разозлилась, что не нашла никаких слов. Я тоже замолчал, хотя мог бы сказать: "Слушать ты меня не хочешь, потому и написал…"
Злющая Лялька так же быстро отошла от окна, и я снова остался один. Я нисколько не жалел о содеянном: по крайней мере, теперь Лялька точно знает, что я переживаю, а на словах я бы ей так толком ничего и не объяснил.
С чувством сожаления стоял я у окна и наблюдал, как лучшие мои дружки Коля и Петр разбирают столь прочно уложенное на известково-цементном растворе выражение моих чувств.
Парни мои, работая на лесах, напомнили мне две другие фигуры, возникшие на моем пути всего несколько дней тому назад тоже на уровне третьего этажа, только не будущей школы, а строящегося универмага. "Слышь, парень, по этому следу больше не ходи", "Боря, не темни, ты же умный человек".
Видение мелькнуло и пропало. С этим тоже что-то надо было решать. Куликову я ничего не сказал о парнях, а, наверное, надо бы… Предпринимает ли что-нибудь сам начальник костановской милиции?
Целый день я строгал на электрорубанке бруски для оконных переплетов и впервые был доволен, что эта адская машина так воет во время работы: при всем желании не очень-то при ней поговоришь, да и разговаривать мне ни с кем не хотелось. Спасибо, дядя Миша расспросами не донимал. Так мы с ним и проиграли в молчанку до конца рабочего дня. Зато норму вдвое перевыполнили. Хоть это - слабое утешение, но все-таки…