- Пойдем, сынок, пойдем, - сказал мне папа успокаивающим голосом, но я слышал, что сам-то он очень волновался.
Едва мы, продираясь сквозь кусты, переступили канаву и вышли на дорожку, чуть ли не нос к носу столкнулись с… мамой и Наташкой!
Наташка, как гусенок лапчатый, в своих красных польских рейтузах, румынском белом пальто и вьетнамской шапочке, не только стояла рядом с моей мамой, она обнимала мою любимую маму! И мама тоже обнимала ее, а Наташка сияла, как будто не нас нашла, а золотые россыпи!
Я почувствовал, что корням моих волос стало жарко, а кепка сама приподнялась на голове. То Наташка бегала вокруг моего папы, а теперь и за маму принялась?
Я - ощетинился…
Мама смотрела на нас серьезно, но глаза у нее сами по себе стали смеяться. А что тут смешного?.. Я оглянулся на папу.
Папа от неожиданности тоже стоял как вкопанный. Надвинув кепку на лоб и сузив глаза, он смотрел на маму, как из-под моста, - вот-вот скажет: "Отдай кошелек!"
Вид у нас был довольно общипанный. Прямо скажем, не очень приглядный вид… Но о каком виде можно говорить, когда в нашей семье "катастрофа" и последнюю маму отбирает Наташка!
- Господи!.. Горе вы мое! - неожиданно добрым голосом сказала вдруг мама, как будто взяла и отпустила туго натянутую пружину. - Надо же такое! - продолжала она. - Два мрачных типа скитаются по дремучим лесам и домой не идут. Их, видите ли, надо приглашать…
От этих слов папа даже вздохнул, но я не поддался.
- Ну куда вы запропастились! - сказала мама. - Там уж Николай Иванович извелся весь!
- Что? - переспросил папа.
Его, как и меня, наверняка поразило то, что мама разговаривала с ним "прежним" голосом, как будто не было в нашей семье никакой "катастрофы".
- Квартира, говорю, готова, - повторила мама. - Николай Иванович ждет…
- Да, да, идем, - словно спохватившись, хриплым вдруг голосом сказал папа.
Наташка, не отпуская маму, запрыгала вдруг как ненормальная. Мы направились к выходу из лесопарка. Мама и папа оказались впереди, и я не поверил своим глазам. Папа был в телогрейке, а мама не только взяла его под руку, но даже прижалась головой к его плечу. От такой картины я только рот разинул и так с открытым ртом шел, раздумывая о жизни взрослых: "То мама телогрейку не признавала, а теперь сама ласкается…" Но у выхода из парка я все же догнал маму и, придержав ее, пошел рядом, пропустив вперед и папу и Наташку. Я нарочно замедлил шаги, чтобы высказать ей свою обиду:
- Как ты можешь ходить и обниматься с Наташкой?
- А почему бы мне с нею не обниматься? - тоже замедляя шаги, спросила мама.
- Потому что не она, а я - твой сын.
- Очень приятно познакомиться, - сказала мама. - Но я-то обнимаю ее не как своего сына или дочь, а просто как хорошую девочку.
- Это Наташка хорошая?
- Конечно! А ты считаешь, плохая?
- Самая вредная во всем микрорайоне!..
От обиды у меня перехватило горло. Я все-все вспомнил: и как эта сопливая Наташка, которую прихлопнул бы как комара, оборвала мне карман, и все увидели, что мои джинсы вовсе не "Супер Райфл", а всего лишь "Милтонс", и как поддала сзади коленкой так, что я и "бабл гамм" проглотил, и то, что Наташка лезла из кожи вон, чтобы заполучить себе моего папу. А теперь?.. За мою маму принялась?..
- Почему же она для тебя такая хорошая? - совсем разобидевшись, спросил я.
- Потому что правдивая. Пришла и сама сказала: "Людмила Ивановна, я вас обманула. Я сама придумала, что дядя Петя разрешил мне называть его папой. Я так сказала потому, что он у вас очень добрый…"
- На одном добром десять недобрых ездят, - сказал я, вспомнив, что такую же мысль, жаль, немножко раньше меня, высказал дядя Коля.
- Может быть, скажешь, кто эти, применительно к папе, "недобрые"? - не очень-то ласковым голосом спросила мама.
- Ты, например, - начал я перечислять, - тетя Клопа, Наташка, дядя Коля, Павлик… Ну и я…
- Что-то много седоков, - заметила мама. - Ладно, хоть себя не забыл. И кто же тебе внушил такую мысль? Папа?..
- Нет, дядя Коля… Вместе придумали…
- Вижу, что вместе. Одному и не осилить…
Разговор пришлось прекратить, потому что нас уже встречал дядя Коля. Был он в демисезонном новом пальто, в шляпе, в белоснежной рубашке, еще и при галстуке. "Фонаря" под глазом у него уже не было, только что веко немного желтело: женщины веки голубым для интереса мажут, а дядя Коля - вроде бы желтеньким… Поднялся он впереди нас по лестнице и торжественно открыл ключом дверь.
Мы все четверо - папа, мама, Наташка и я - вошли в коридор вслед за дядей Колей и остановились. Квартира наша блестела как свежевымытое стеклышко. В коридоре дядя Коля постелил дорожку из картонных полос. Мы осторожно прошли по этой дорожке и открыли дверь в первую комнату - папин кабинет. Кабинет сиял зеркальной чистотой, но…
Первой почувствовала неладное мама. Она с силой, как это делала бабушка, втянула ноздрями воздух и сморщилась. Мы с папой, да наверняка и дядя Коля и Наташка, пошмыгав носами, учуяли доносившийся откуда-то посторонний аромат. А если сказать проще, из папиного кабинета несло ужасающей вонью.
- Бабушка была права, - сказала мама. - Хомяк все-таки где-то издох.
- Немудрено издохнуть, когда пол покрывали лаком, - с сожалением в голосе сказал папа.
- Но воняет, между прочим, - принюхавшись, сказала Наташка, - совсем не дохлятиной.
Мама еще раз потянула расширенными ноздрями воздух и определила: - Чем-то кислым, как застарелая помойка.
Дядя Коля только руками развел, но ничего не сказал: ключи были у него и, выходит, это он оставил такую вонь.
Мама, как ищейка, прошла по комнате, определяя источник интересующего всех нас запаха, и остановилась у папиного письменного стола.
- Петя, ты когда уезжал, ничего съестного не оставлял в своей правой тумбе? Вонь идет именно отсюда!
- Ну что ты говоришь! - с возмущением возразил папа. - Ты же знаешь, в правой тумбе у меня только диссертация и все материалы к ней. Ключ я увозил с собой. Можешь посмотреть!..
Бедный папа рад был хоть под таким предлогом заинтересовать маму своей диссертацией. Он вставил ключ в замочную скважину, открыл дверцу тумбы и выдвинул нижний ящик.
В первое мгновение мы все не сразу поняли, что же это такое перед нами. Папины бумаги были изодраны в клочья, книги изъедены, корешок "Поэмы о дереве" обглодан.
В углу ящика письменного стола кто-то устроил гнездо с круглой дырочкой вместо входа, как в мышиную нору. Только гнездо этот "кто-то" построил не из земли, а из обрывков бумаги и разной дряни. Другой угол ящика, вернее, весь остальной ящик занимал "склад". Все это ужасно воняло и выглядело как настоящая помойка.
Из норки показалась удивленная и, я бы сказал, даже рассерженная мордочка моего милого Васьки, готового насмерть защищать свое, такое уютное жилище.
- Ура! Васька нашелся! Ура! - закричал я радостно и ловко схватил хомячка за шкурку.
- Моя диссертация! - в отчаянии закричал папа и бросился к ящику с Васькиным гнездом.
Тут папа был, конечно, прав: пока он изучал разные книги, ссорился с мамой, делал опыты с бетонными блоками, Васька из папиной диссертации, не дожидаясь ее защиты, без единого гвоздя построил себе дом.
Вдруг Васька изловчился, куснул меня за руку и к тому же издал какой-то пронзительный писк.
В ту же секунду из ящика, шурша обрывками бумаг, стали выскакивать и разбегаться в разные стороны по квартире маленькие упитанные хомячки.
- Лови их!
- Держи!
- Так вот почему ты все сюда бегал! - тут же разоблачила меня мама.
- Мамочка, я не знал, где он сидит! Я его сам найти не мог!
- Еду кто ему носил? И что теперь будет?
- А я виноват, что он хомячат нарожал?
- Да перестаньте вы! Ловите их! Не поймаете, расплодятся, весь дом сожрут!
Из папиных бумаг все выскакивали и выскакивали маленькие проворные хомячата, вываливались в прогрызенную в дне ящика дырку, прыгали через невысокие борта, разбегались по квартире.
- Лови их! Держи! - кричали и папа, и мама, и дядя Коля, и Наташка, раскатываясь по блестящему паркету, как по льду. Один я ловил молча.
Все мы, как сумасшедшие, метались по комнатам. Дядя Коля только ладонями хлопал себя по коленкам от огорчения, всей своей душой мастера жалея такой отличненький, блестящий, как зеркало, только что отлакированный пол.
- Лак не царапайте! Пожалейте лак! Свежий лак! Ведь старался же! - кричал в исступлении дядя Коля.
- Не до лака, когда жизнь на карте, - решительно ответила ему мама. - Это все твоя работа, - напустилась она на меня. - То хомяки, то попугаи, а теперь что? Нильского крокодила притащишь?
В это время раздался звонок, и я даже удивился, как сразу изменилось лицо у мамы. Приветливо улыбаясь, она порхнула к двери.
- Ручейниковы тут живут? - раздался грубый голос.
Два грузчика втащили к нам какие-то огромные, стянутые блестящими железными полосами ящики.
- Что это? - сразу насторожившись, спросил папа.
- Совершенно случайно купила неплохой французский трельяж, - ответила мама.
- В трех ящиках трельяж?
- Нет, только в двух…
- А в третьем?
- Ну ты, наверное, видел когда-нибудь в магазинах такой очень элегантный немецкий торшер…
Мама расписалась в накладной, не глядя сунула грузчику, что постарше, десятирублевую бумажку, закрыла за ними дверь.
- А деньги? - спросил папа. - Откуда взялись деньги?
- Немного перехватила у Клары… Как-нибудь отдадим. Мне пришлось подарить ей свои новые очки…
- Сколько?.. - вне себя выкрикнул папа.