- Телогрейке, сынок, мы должны ставить памятники в каждом городе, как трижды, четырежды Герою Советского Союза… В телогрейке твой дедушка - Яков Петрович Ручейников строил Магнитку, в ватном солдатском бушлате прошагал он с автоматом в руках от Сталинграда до Берлина… В телогрейке и я, когда был таким, как ты, точил к холодном цехе снаряды для наших пушек… Не в замше, а телогрейках наши парни и девушки строят БАМ… Хотел бы и я, чтобы и в твоем рабочем шкафу на почетном месте висела телогрейка, кстати, очень удобная одежда для работы… И не огорчусь, если у тебя никогда не будет замши, потому что там, где появляется жирок, не остается места мускулам…
- Я хотел сказать, - постарался я загладить неловкость, - что носить телогрейку сейчас немодно…
- Ну, а что такое мода? - очень спокойно спросил меня папа.
- Ну, это, когда всем нравится, - не задумываясь, тут же ответил я.
- А почему, когда ты был маленьким, все носили узкие брюки, а сейчас, как в тридцатые годы, опять носят широкие?
Насчет тридцатых годов я ответить не мог - не видел. И что такое мода - тоже толком не знал, хотя сердцем чувствовал, что мода - это когда или слишком узко, или слишком широко, чтоб не как у людей: обратите, мол, на меня внимание… А чтоб в норме, как "идет" каждому в отдельности, такого мода не терпит. Мода обязательно добивается, чтобы все было на человеке, как сказал папа, "черт-те что"!
- Ну, а тогда ты скажи, что такое мода? - решил подловить я папу.
- Самое убогое проявление стадного чувства, - с глубокой печалью в голосе ответил он. - Если какой-нибудь Дом моделей объявит, что модно продевать палочку в ноздрю или носить на груди раковину, будь уверен, уже назавтра какая-нибудь модница, вместо палочки, впихнет в ноздрю кухонную скалку, а на грудь нацепит раковину килограммов на пятьдесят!.. Модно!.. Дескать, люди добрые, посмотрите на меня: всех превзошла!..
Я молчал, чтобы только не обидеть папу, хотя мысленно далеко не во всем с ним соглашался. Например, про телогрейку мама говорила, что ее носят только "примитивные люди", которые не понимают "красоту жизни". Но слушать папу было интересно: никогда еще он со мной так серьезно не говорил… И все же согласиться с ним я не мог.
- А мама объясняла, что, если говорят "модно", это значит "красиво".
- Да? - переспросил папа. - А почему у вас сначала "мини" считалось "красиво", а потом "макси"? И почему не считать красивым то, что подходит не всему стаду, а каждому или каждой в отдельности?
На этот вопрос я ответить никак не мог, тем более что, слушая папу, все больше начинал думать совсем почти как он.
- Насчет модников, - сказал папа, - еще Петр Первый указы издавал, это и тебе знать не худо… "Нами замечено, - писал Петр, - что на Невском прошпекте и в ассамблеях недоросли именитых отцов в нарушение этикету и регламенту штиля, в шпанских панталонах с мишурою щеголяют предерзко… Господину полицмейстеру Санкт-Петербурга указую впредь оных щеголей с рвением великим вылавливать, сводить в Литейную часть и бить кнутом, пока от тех шпанских панталонов зело похабный вид не окажется! На звание и именитость не взирать!"
- Здорово тебе насолили недоросли, - сказал я, потрогав арифмометр, - что ты даже указ Петра на память выучил.
- А его не мешает каждому отцу и каждой матери выучить, и не только ради своих недорослей, но и для самих себя.
- Ну знаешь, папа, сейчас тебе не царские времена, чтобы кнутами драться.
- Времена не царские, а кое-кого не мешало бы и кнутом отстегать на славу, приговаривая: "Секи пижона пониже спины: носи, пижон, людские штаны…" Чтоб понимали, что эти тряпочки-висюлечки далеко не главное в жизни.
- А что же главное?
- Дело свое любить! Чтоб в душе порядок был, вера в себя!
- А у тебя и порядок, и вера?..
- По крайней мере, в себя. Когда-нибудь поймешь, что это значит.
- А я и сейчас понимаю, - сказал я и во второй уже раз потрогал арифмометр.
- Ну а если понимаешь, давай-ка, брат, ложись спать, а то и так вся ночь кувырком.
- Так у тебя же завтра суббота.
- Хоть и суббота, спать-то все равно надо?.. Что это ты все арифмометр трогаешь?
- Так… научиться охота, - сказал я. - Как, например, помножить три сорок на…
- Почему именно три сорок и на сколько помножить? - с некоторым удивлением спросил папа.
- Нет, это я так. Надо ведь знать, на сколько помножить, а я не знаю…
- Ну вот и поговорили, - папа был немного раздосадован. - Давай-ка, отправляйся побыстрее в постель.
Я полез рукой за майку, чтобы вытащить Ваську и посадить его в ящик из-под посылки, а он, наверное, уснул в тепле, а потом спросонья не понял и больно тяпнул меня за палец.
- Ай!..
- Что такое?..
- Васька кусается…
- Давай-ка его сюда!..
Папа отправился на кухню и принес точно такую жестяную коробку, только с надписью "рис".
- Вот тут он у нас не очень покусается. А ты бегом в постель.
- Спокойной ночи, па, - сказал я. - Ты тоже ложись, не уставай со своей диссертацией…
Очень я сейчас любил своего папу. Никогда раньше он со мной так серьезно не говорил. Вот тебе и "кружевные терема"…
Растянувшись на скрипучей раскладушке и до самого подбородка натянув одеяло, я еще некоторое время наблюдал за ним, хотя мне ужасно хотелось спать…
Последнее, что я видел, это как папа, сидя в своем кресле, но не лицом к письменному столу, на котором лежала его диссертация, а лицом ко мне, держал две железные коробки. На лице у него было полное отчаяние. А в коробках тоже в полном отчаянии скреблись и пытались выбраться наружу мои милые Павлик и Васька. Видно, мой бедный папа уже не первый час так их нянчил, а говорил, что будет диссертацию писать!..
Я хотел было подняться и выручить его, забрать к себе под одеяло хотя бы Павлика, потому что Васька уже под майкой погрелся, но я так устал и так хотел спать, что не мог двинуть ни рукой, ни ногой. И еще потому не встал, что, как всегда, надеялся на папу: ни маму, ни меня он никогда не подводил…
"Горим!"
Мне снился страшный сон. Как будто прямо на меня неслись деревянные кони с медными глазами. Гулко барабанили копыта по деревянной мостовой. В колеснице стояла и правила конями, как Аполлон на Большом театре, тетя Клопа с развевающимися, словно огненный хвост, волосами.
К чему бы ни прикасались ее волосы - к скворечникам ли в виде мужика и бабы, к резкому терему, к собору Кижского монастыря - все вспыхивало жарким огнем. Дым клубился вслед за тетей Клопой, запах паленой тряпки забивал дыхание.
- Петр Яковлевич, Славик! Откройте! - кричала тетя Клопа.
Дробно стучали деревянные кони деревянными копытами по деревянной мостовой… Но нет, это уже не кони, а древние мастера-умельцы и вместе с ними мама и бабушка сидят на крыше терема и бухают топорами в чешуйчатые купола.
Вокруг терема, как ведьма в ступе, носится в огненной колеснице тетя Клопа. А терем, будто живой, задыхаясь в огне, хлопает ставнями окон, с пушечными ударами открывает и закрывает толстую дубовую дверь.
Теперь уже сам терем кричит голосом тети Клопы: "Петр Яковлевич! Славик! Откройте!"
Наконец я проснулся, едва не задохнувшись в облаке вонючего дыма. В дверь барабанили чьи-то кулаки. Я бросился было в коридор, но вспомнил, что надо спасать папу. Он собирался лечь спать здесь же, в своем кабинете на диване. Я запнулся за что-то и, вытянувшись во весь рост на полу, больно ударился коленкой о железную коробку.
Коробка отлетела вперед, лицо мое оказалось рядом с нею, и я прочитал: "рис". Из коробки метнулось что-то темное. "Васька"! И еще подумал: "Планка! Планка под мойкой в кухне!.." - Но я тут же успокоился: когда мы с папой ставили на место "Белый домик", то плотно подогнали и надежно прибили планку под мойкой. Если бы это было сделано лет тринадцать назад, не было бы всех неприятностей и несчастий, которые уже случились, и тех, что ожидали нас в недалеком будущем.
- Папа! Папа! - закричал я. - Васька убежал! Васька из коробки убежал!
В дыму я нащупал папино одеяло. К осени он укрывался стеганым, ватным, потому что спал с открытым балконом.
Одеяло неожиданно легко подалось в моих руках, и я увидел, что именно из одеяла еще гуще повалил дым и даже посыпались искры.
Папа наконец проснулся, вскочил с дивана в одних трусах, обжигаясь и уворачиваясь от искр, летящих из горящего одеяла.
- Дверь! - крикнул он. - Открой дверь!
Я бросился было к двери и нечаянно поддал ногой невидимую в дыму вторую коробку с хомячком. Мне не надо было думать, кто там, и без того я знал, что в коробке с надписью "гречневая" сидел Павлик. Коробка с грохотом покатилась, я даже заметил, в какую сторону, но, выскочив в коридор и распахнув входную дверь, совершенно ясно увидел, как из-под моих ног метнулся серый комочек.
Я наверняка успел бы его схватить, если бы… Если бы не тетя Клопа. Едва не сбив меня с ног, она, как настоящий пожарный, ворвалась к нам в квартиру с огнетушителем в руках, в блестящей алюминиевой кастрюле на голове.
Этот огнетушитель со дня заселения дома лет десять уже висел у нас на лестничной площадке.
Только сейчас я понял, что не деревянные кони копытами, а тетя Клопа кулаками барабанила в нашу дверь. Кастрюлю же она надела наверняка для того, чтобы не вспыхнули в пожаре ее и без того огненные волосы.
- Где горит? - вытаращив глаза, крикнула бесстрашная тетя Клопа.
- Там! - вытянув руку в сторону кабинета, сказал я.