Тетя Клопа, как настоящий герой, сверкая кастрюлей, влетела в папин кабинет и со всего размаха хватила огнетушителем об пол. В огнетушителе что-то дзинькнуло, мы с папой замерли. Я едва различал его в дыму.
Огнетушитель в руках у тети Клопы хотел было что-то сказать и даже зашипел, как гадюка, но тут же, то ли от старости, то ли от нерадивости, побулькал немного в свое оправдание и стыдливо умолк.
- Бросьте его! - крикнул папа. - Несите воду из кухни!
Ошеломленный всем происходящим, я все думал о своих хомячках. Павлик выскочил на лестничную площадку - это я точно видел. А бедный Васька? Задыхается в дыму?.. Я глотнул воздуха на лестнице, зажал пальцами нос и нырнул в дымное облако, валившее из папиного кабинета.
В кромешном дыму я увидел, как тетя Клопа, притащив из кухни полное ведро воды, окатила ею в первую очередь самого папу. Папа в это время, весь перемазавшись копотью, плясал в мокрых трусах и майке вокруг тлеющего одеяла, пытаясь сбить с него расползающиеся золотые искорки, взлетающие даже на оконные шторы.
Дзинькнуло и с треском разлетелось стекло балконной двери. В проем высунулась противотанковая пушка.
Сквозняк на мгновение развеял дым, и я увидел торчащую над нашим балконом пожарную лестницу, а на балконе - усатого пожарного, не в какой-нибудь алюминиевой кастрюле, как тетя Клопа, а в настоящей пожарной каске. Пожарник был в брезентовом бушлате, с топориком на поясе, а в руках держал, оказывается, не противотанковую пушку, а наконечник брандспойта.
Не успели мы и слово сказать, как тугая струя холодной воды ударила в горящее одеяло. Брызги окатили с ног до головы и меня, и папу, и бесстрашную тетю Клопу.
- Отставить воду! - крикнул папа. - Сами потушим!..
Пожарный тут же перекрыл подачу воды, свесился с балкона.
- Отбой! - крикнул он.
- Эй, старшина!.. Митрич!.. - донеслось с улицы. - Что там горит?
- Да какой-то чудак с папиросой уснул, одеяло сжег, - ответил старшина Митрич. - Теперь сами с женой тушат…
Я хотел сказать старшине, что мой папа вовсе не чудак, а замечательный человек, что тетя Клопа никакая ему не жена, а просто пожарник-любитель, В это время меня окликнул папа.
- Славик, быстро позвони маме, пусть приедет. Только смотри не напугай ее…
Я выскочил в коридор к телефону, набрал номер квартиры бабушки.
На мое счастье, трубку взяла мама.
- Мама! - задыхаясь от дыма, крикнул я. - Ты только не волнуйся, мы с папой горим!
- Вы с папой уже сгорели, - хладнокровно возразила мама. - Кажется, он сам об этом сказал, когда ты тащил своего Ваську на моем гипюре.
- Да нет, ма!.. Но ты только не волнуйся!.. У нас настоящий пожар! Понимаешь?.. Настоящие пожарные!.. Папа уснул с папироской, поджег одеяло. Приехали пожарные. Папа с женой одеяло тушат!…
- С какой женой?..
- Ну это… С женой!..
- Ты что ерунду мелешь?
- Я не ерунду. Старшина Митрич сказал…
- Что еще за Митрич?
- Пожарник!..
- Ты можешь толком сказать, что там у вас происходит?
Я понял, что мама не на шутку разволновалась, поэтому еще раз попросил ее:
- Ты только не волнуйся!..
- Да замолчи ты!
- Молчу!..
- А теперь говори, что там за жена?
Оказывается, маме было все равно, что я - ее родной сын, и папа - ее родной муж, - оба едва не сгорели в ужасном пожаре вместе с одеялом, хомячками и диссертацией про дома, которые можно строить без единого гвоздя. Ей важно было узнать, с какой женой папа тушит пожар!.. Да мало ли с какай!.. Я обиделся и сдержанно сказал:
- Тетя Клопа папу огнетушителем тушила, а он не работает…
- Опять тетя Клопа? Кто не работает?..
- Огнетушитель… А пожарные…
- Тоже не работают?
- Нет, что ты! Пожарные хорошо работают! Всю квартиру водой залили…
- О господи! - совсем бабушкиным голосом сказала мама. - Паркет же вздуется!.. Сейчас еду!.. С таким трудом создавала уют, и теперь все прахом!..
Пока я звонил маме, папа с тетей Клопой уже затушили одеяло, от которого остались только края, а посередине зияла огромная дыра. Тетя Клопа, забыв, что у нее на голове алюминиевая кастрюля, тряпкой собирала воду с паркетного пола и отжимала ее в ведро точно так, как вчера это делали мы с папой, когда у нас в ванной прорвало вентиль. Папа, едва натянув на мокрые трусы тренировочные брюки, подписал брандмейстеру - старшине Митричу - какую-то бумагу и принялся приколачивать кусок фанерки, вместо стекла в балконную дверь.
Раздался длинный-предлинный, захлебывающийся от торопливости звонок. Я оттянул защелку к открыл дверь.
Мама и бабушка вихрем ворвались в квартиру, а вслед за ними - почему-то тетя Клара. Все трое примчались быстрее, чем "скорая помощь", чем даже сама пожарная машина. И это было понятно: мама спешила, на пожар, как она сказала, спасать свой "уют", а вовсе не меня или папу, тем более не папину диссертацию и не моих бедных хомячков… Была она почему-то в своем лучшем платье и даже, кажется, успела в парикмахерскую забежать.
Я хотел было рассказать маме и бабушке, что у нас происходило, но тут же понял, что лучше и вовсе не раскрывать рот.
Ни меня, ни папу, ни тетю Клопу все трое ровно бы и не замечали. С самым зловещим видом и мама, и бабушка, и тетя Клара ходили по квартире с лицами как на похоронах, вполголоса обменивались короткими замечаниями.
Мама наклонилась, ковырнула ногтем паркет, едва сдерживая слезы, навернувшиеся на глаза. Она посмотрела на тетю Клару и от переживаний даже покачнулась. Тетя Клара с лицом, как будто навсегда теряла близкого человека, поддерживала ее. Бабушка причитала вполголоса:
- Ай-яй-яй-яй-яй-яй!.. Все уничтожил, все зны́щил, окаянный!.. Говорила тебе, не хозяин он! Только и звания, что строитель!..
Мама тоже что-то бормотала, вроде бы как заговаривалась:
- Пол придется перестелить, нанимать паркетчиков, циклевать, покрывать лаком… Стены переклеивать, потолок красить заново… В какую это копеечку обойдется!.. А я еще хотела в кабинет этому чудовищу финскую стенку поставить!..
Тут уж папа не выдержал:
- Мила, что ты говоришь? Это я-то чудовище?..
Мама его по-прежнему не замечала, и папа снова начал приколачивать в балконную дверь вместо стекла фанерку, хотя она и без того была надежно прибита. Папа когда что-нибудь делал, все делал надежно, как говорила мама, на века.
Мы с папой замечание насчет финской стенки пропустили мимо ушей, но тетя Клара насторожилась.
- Как финскую? - переспросила она и даже подскочила на месте, будто ее ужалили. - Где же ты ее нашла?
- С большим трудом и с немалыми комиссионными, - очень печальным голосом сообщила мама. - А теперь все эти деньги надо ухнуть на ремонт.
- И сколько же комиссионных? - вся наострившись, как лезвие бритвы, сузив глаза, спросила тетя Клара.
- Сто рублей дотации, ни много ни мало.
- Ну, это тебе просто повезло! - расширив ноздри, заявила тетя Клара. - Платят и двести!..
- У нас не такие деньги, как у вас, - тут же ответила ей мама. - Сто рублей "в благодарность" для нас и то очень много!..
- Ты что, уже договорилась? - продолжала допытываться тетя Клара. - С кем?..
Я видел, что мама колеблется, говорить ей или не говорить. Все замерли: и тетя Клара, и тетя Клопа, и бабушка. Только папа продолжал со зла бухать молотком в давно уже надежно приколоченную фанерку.
- А гарью-то, гарью как провоняло все, - отчетливо прозвучал в этой тишине бабушкин голос. - Шторы в дырках, потолок ровно в кузне.
- Ах, да помолчите, ради бога! - раздраженно сказала мама, и бабушка на полуслове поперхнулась.
- Молчу, деточка, молчу…
- Мила, - голос у тети Клары стал совсем строгим, - я тебя прошу сказать, с кем ты договорилась о финской стенке?..
- Я не уверена, что это окончательно, - не сразу ответила мама.
- Но ты ведь уже договорилась?
- Н… не совсем…
- А я, - еще строже продолжала тетя Клара, - не совсем тебя понимаю!.. Боюсь, что и Жорка, он ведь опять едет за рубеж, не совсем тебя поймет!..
Разъяренная тетя Клара, громко стуча каблуками в мокрый паркет, покинула нашу переживающую столь трудные времена квартиру. Ее уход совсем доконал маму. Сначала она крикнула вслед:
- Клара!.. - Потом добавила: - А, все равно!..
Опустившись на стул, мама закрыла лицо руками, и беззвучно заплакала, а бабушка, помогая ей, затянула тоненько, как по покойнику:
- Погорельцы вы мои бедненькие!.. Сиротиночки сирые, бесталанные!..
Как раз в это время снова раздался звонок. Я открыл дверь. Вошел почтальон.
- Ценная бандероль Ручейниковой Людмиле Ивановне, - сказал он.
Мама тут же вскочила, как на пружинках. Она расписалась в квитанции, дала почтальону целых пятьдесят копеек и, торопясь, вскрыла небольшую бандероль, всю заклеенную заграничными красивыми марками. В упаковке была очень красивая коробочка, а в коробочке - великолепные огромные-преогромные очки.
Увидев их, мама даже вскрикнула от радости. Она тут же померила их перед зеркалом и стала похожа на представительного Георгия Ивановича. Залюбовавшись ею, я даже рот раскрыл от удивления.
- Ну что смотришь, малыш? - очень ласково сказала мама. - Тебе нравятся мои новые очки?
- Очень, мамочка!
(Попробуй скажи, что не нравятся…) Но мне сейчас, и правда, все в ней нравилось, потому что я тоже, как и мама, люблю новые вещи. А вот папа у нас говорит, что больше привыкает к старым. Нравятся ему, конечно, и новые… Жаль только, что нечасто они у нас появляются. Не то что у тети Клары…