Козлов Владимир Владимирович - Свобода стр 19.

* * *

Наташа живет с Олеськой в блоке общежития – две маленькие комнаты и совмещенный санузел, кухня – общая для всего этажа. Блок этот выделили Стасу как "освобожденному комсоргу" института, и Наташа осталась там жить после развода.

Олеся играет с другими детьми на крыльце. Она замечает меня, подбегает. Я даю ей шоколадку.

– Мама дома? – спрашиваю я.

– Да. Ну, я побежала.

Захожу в вестибюль. На электроплитке варится в кастрюльке картошка. Вахтерша помешивает ее ложкой.

Поднимаюсь на второй этаж, прохожу по коридору до последней двери. Стучусь. В блоке напротив бубнит радио. Я стучусь еще раз. Открывает Наташа – в халате, с растрепанными волосами.

– Ой, Андрюша…

Она обнимает меня, чмокает в щеку.

– Ты проходи в ту комнату.

Через открытую дверь за ее спиной я вижу кровать и чувака под одеялом. Лицо его кажется знакомым. Андрушкевич. Кличка – Андрон. Учился в параллельном классе. После школы мы не общались.

Я прохожу в другую комнату, сажусь на стул. Это – комната Олеськи. На кровати валяются куклы, книжки-раскраски, шмотки. Окно выходит на помойку на краю оврага.

За дверью слышатся голоса.

– Не, а чего обязательно уходить? – говорит Андрон. – Мы ж с твоим братанóм в одной школе учились… Выпили бы по пять капель… Может, мне с ним поговорить интересно, я хочу спросить – а сколько он получает в Москве? А то мне тоже предлагали – рубщиком мяса… Не знаю вот – ехать, не ехать…

– Нет, все, уходи…

Хлопает входная дверь. В ванной шумит вода, кран начинает тарахтеть.

Я беру с кровати книжку-раскраску. Из нее сыплются бумажки – нарисованные фломастерами "доллары".

Входит Наташа, садится на угол кровати.

– Ну, рассказывай, как ты там – в столице…

– Зачем он тебе?

Наташа хмурится.

– Ты мне можешь объяснить: зачем тебе этот придурок?

– Мне в этом году будет тридцать лет, понимаешь? Я не хочу, чтобы кто-то влезал в мою жизнь… Я хочу решать все сама…

– Стас появляется?

– Нет.

– А алименты платит?

– Тоже нет. Он же вроде как официально нигде не работает, взять с него нечего. Иногда что-нибудь пришлет почтовым переводом… Если сделка выгорает – он коммерцией какой-то занимается… Но так все, по мелочи. А все из-за чего? Из-за водки. Если б не пил, был бы сейчас нормальным бизнесменом, у него тогда еще были задатки… Когда был комсоргом – они что-то там проворачивали с председателем профкома…

– Да, я помню – на втором курсе прямо в институте, в актовом зале продавали обувь… "Белвест", кажется… Вот был бардак…

За окном пищат ласточки. Шевелится тюлевая занавеска.

– Как вышло, так вышло… – говорит Наташа. – Нам сейчас от него, в принципе, ничего не надо. У меня зарплата, родители помогают по мере возможности…

– Сколько тебе платят в ларьке?

– Сто долларов по курсу. Если хороший месяц, то еще и премию подбрасывают…

– Ты не хочешь что-нибудь получше найти?

– А что? Кому я нужна – инженер без опыта работы, я давно уже все забыла…

– А тем же продавцом, но в нормальный магазин…

– Не знаю…

Я достаю из кармана три бумажки по сто долларов.

– На, держи. Купишь что-нибудь себе и Олеське.

– Спасибо.

* * *

Сидим с Игорем на лавке в сквере у кинотеатра "Родина". На соседних лавках несколько "челноков" торгуют привезенными из Москвы детективами, "женскими романами" и прочим барахлом. Пенсионеры распродают за копейки тома подписных изданий. Два волосатых мужика разложили "компакты" и кассеты. У соседних лавок тусуются местные околомузыкальные неформалы.

Я отпиваю из бутылки пива, Игорь тоже делает глоток. Он – под травой, а то и под "герычем". Я давно знаю, что он торчит.

– …Очень перспективные пацаны… – говорит Игорь. – Я на них возлагаю а-а-агромные надежды. Это будет самая известная белорусская группа в России – раз. Лучше, чем какой-нибудь "Ляпис"… Хочешь быть московским представителем? Тебе ничего не надо будет делать, тебе сами будут звонить: хотим, чтобы они у нас сыграли, а ты будешь координировать…

Мимо компании волосатых металлистов проходят два гопника. Они что-то говорят друг другу и, взглянув на металлистов, начинают ржать. Металлисты "прыгают" на гопников, сбивают с ног, пинают ногами.

– Круто, да? – говорит Игорь. – Неформалы замочили гопарей. Раньше было все наоборот… Это знак, разве нет? Все меняется. Так и мы… У нас планы – не только Россия. Мы будем самой известной белорусской группой в Европе… Не то, что какая-нибудь "Крама" или "Мроя". Это все херня, вчерашний день, понимаешь?

Отмудоханные гопники поднимаются с асфальта, вытирают рукавами кровь с разбитых губ и носов. Металлисты довольно улыбаются.

Я говорю:

– Ты бы завязывал с этим говном, а?

– Ну вот, и ты туда же… Мне все говорят – завязывай, завязывай, а некоторые вообще пугают… Говорят – сядешь. А я всем говорю и тебе тоже: я за наркотики никогда не сяду, можешь мне поверить, никогда – ты понял?

– Ладно, я пошел. – Я встаю, допиваю пиво, ставлю бутылку на асфальт у забитой до краев металлической мусорки.

* * *

Я сажусь на высокое сиденье над колесом. Троллейбус отъезжает от остановки.

– Привет! А я смотрю – ты или не ты?

Я не сразу узнаю Кощея. Мы до восьмого учились в одном классе, потом он ушел в хабзу.

– Ты, говорят, в Минске? – спрашивает Кощей.

Я киваю.

– Ну и как там?

– Нормально.

– Сколько получаешь? Ладно, можешь не говорить – все равно не скажешь. Я с пацаном базарил – он на "Кока-колу" устроился. Сказал, что бумагу там подписал – нельзя говорить, сколько получаешь. Сейчас вообще никто не говорит. И я тебе не скажу. А хули ты в школу ни разу не ходишь, на вечер встречи?

– Я ж здесь не живу.

– Ну а хули? Ты ж не в Америке, бля… Приехал бы… Я каждый раз хожу, на постоянке. Вообще, наших мало ходят. Бабы все замужем, дети там, хуё-мое, а пацаны… Не знаю, знаешь ты или нет, ты ж здесь не живешь… Рыхлого завалили, давно уже, Бэню тоже… Гура и Кислый на зоне, за рэкет – давно уже, года два… Да не, каких два? Уже, может, пять… Долбоёбы, что еще сказать? Мне тоже предлагали после армии, но я им конкретно сказал: мне это не надо. Работаю шофером, вожу директора рыбозавода – и все у меня чики-пуки…

* * *

– Ну и что, что однокомнатная? – говорит Коля. – Зато своя. Я пока жениться не собираюсь, а для себя и баб на одну ночь места хватит. Окраина – а что тут такого? На машине не так далеко, пробок у нас пока нет. Вот мне говорили, что в Лондоне охеренные пробки. Я, правда, сам пока не был, но надо будет съездить. Лондон, все-таки, центр музыкальной культуры…

Мы сидим на балконе "однушки" в новом, только что заселенном доме. Мебели в квартире практически нет – только стол и две табуретки на кухне. В комнате на полу лежит широкий тюфяк. Также на полу стоят музыкальный центр, телевизор и видик.

– Ну что, еще по чуть-чуть? – спрашивает Коля.

Не дожидаясь ответа, он берет бутылку портвейна, наливает в пластиковые стаканы. У него нет обычной посуды, только одноразовая – сказал, что не хочет заморачиваться с мытьем.

Мы чокаемся, выпиваем. Я подцепляю пластмассовой вилкой кусок вареной колбасы, начинаю жевать.

– Я вот про Лондон говорю – ну, это дело будущего. А уже этим летом еду в Европу. Автобусный тур. Три страны. Испания, Германия, Франция. Одна только херня – паспорт в посольстве, а когда визу сделают – хер его знает. Ты ж в курсе, что Лукашенко послов выгнал с дач. Сказал: нечего вам там делать – в правительственном городке, где он сам живет, премьер-министр, прочие… И я считаю, правильно сделал. В этом я его поддерживаю. Он, конечно, лох, но здесь я с ним согласен. И ты прикинь, что эти пидарасы сделали в посольствах: перестали визы выдавать. Просто закрылись – и все. Вот уроды, прикинь? У них свои разборки с Лукашенкой, а почему обычный человек должен быть крайним? Почему я должен из-за этого страдать?

В промежутке между домами видна кольцевая дорога. По ней движется поток машин.

II

Занюханный Дом культуры на окраине Мурманска заполнен почти до отказа. Ждан с микрофоном в руке стоит у края сцены. Он, не мигая, смотрит в толпу, говорит:

– …Вы ведете затхлые жизни в своих затхлых квартирах. И эти ваши жизни ничего не имеют общего с тем, чего вы хотите на самом деле. Но вы боитесь потерять то, что имеете. И это неправильно! Не надо бояться перемен, не надо бояться разрушить устоявшийся порядок вещей. Этот страх – клетка, в которую вы сами себя загоняете. Обман – это, в общем, не самое худшее в жизни. Самое худшее – самообман. Вы говорите себе, что все нормально, а на самом деле все плохо.

Ждан разворачивается, подходит к столу, берет стакан с водой. Бросает взгляд на меня. Я еле заметно киваю. Он делает глоток, опять подходит к краю сцены.

– Кризис – естественный результат того, к чему Россия шла все последние годы. Было бы удивительно, если бы он не случился. Но сейчас правительство пытается запугать людей кризисом, сказать – будьте с нами, поддерживайте нас, а мы вам поможем его преодолеть. Все это – наглая абракадабра. Власти могут пугать нас сколько угодно. Но мы должны смотреть вперед, а не только под ноги! Они хотят, чтобы мы сидели в своей норе, боясь высунуться и принимая их подачки… Но нам их подачки не нужны! Кризис – это еще и возможности!

Ждан останавливается. Обводит глазами зал. Люди – в основном средних лет и пожилые – внимательно слушают.