Всего за 364.9 руб. Купить полную версию
Думаю, это можно без особых трудов устроить, - сказал он дружелюбно. - Как я довольно пространно объяснял уже, суд уполномочил меня способствовать - в разумных пределах - облегчению любых подобного рода необоснованных страданий при условии, что и ты станешь сотрудничать настолько усердно, чтобы упомянутое облегчение страданий стало - г-хм - взаимно полезным. И я рад - на самом деле, можно сказать, я даже вне себя от радости, - что ты находишь такое сотрудничество желательным. - Он весь подался вперед, ко мне, так что нас обоих накрыло ароматами весны и цветения. - Стало быть, Господь сказал тебе: Поведай, чтобы знал всякий сын человеческий? Проповедник, я думаю, ты даже не представляешь, сколько божественной справедливости заключено в этой фразе. Скоро уж два с половиной месяца, как все только одного и хотят - знать, и не только в Виргинии и сопредельных ей штатах, но по всей Америке. Десять недель, пока ты бегал в лесах по всему округу Саутгемптон и прятался, словно лис, народ Америки жаждал знать, как ухитрился ты натворить столько бед. По всей Америке - на Севере тоже, не только на Юге, - люди спрашивают себя: как сумели черномазые так организоваться, чтобы измыслить, да и чего уж там - осуществить, довести до конца такой план? И никто не может людям ответить, истина от них сокрыта. Все бродят впотьмах. А другие черномазые сами не знают. То ли не знают, то ли не умеют рассказать. Болваны пустоголовые! Болваны! Болваны! Ничего сказать не могут - даже тот, второй, еще не повешенный. Тот, у которого кличка Харк. - Он помолчал. - Кстати, давно хотел спросить: что это за имя такое?
Наверное, родители его назвали Херкюлес, - отозвался я. - Думаю, Харк это сокращение. Но я не уверен. Никто не знает. Его всегда так называли.
Вот, даже он. А ведь поумней, чем большинство других будет. Но уж упрям! Более упертого ниггера я в жизни не видывал. - Грей склонился ко мне еще ближе. - Даже он молчит. Получил в заплечье заряд дроби, от которого бык загнулся бы! Мы подлечили его... Скажу тебе честно, Нат, честно и откровенно. Мы надеялись, он скажет, где ты прячешься. Ну подлечили его, стало быть. Но его ничем не проймешь, это надо отдать ему должное. Даже тут, в тюрьме, задашь ему вопрос, а он сидит себе, зубами цыплячьи кости хрумкает и только скалится в ответ да хохочет, ухает, как филин какой. А из других негров ни один ничего и не знал толком. - Грей снова выпрямился, помолчал, вытер пот со лба, а я сидел и слушал шумы и голоса людей снаружи: вот что-то крикнул мальчишка, вот кто-то свистнул, вдруг простучали копыта, а фоном всему этому - многоголосый гомон, вздымающийся и опадающий, как отдаленный прибой. - Нет, дудки, - заключил он медленнее и тише, - Нат, только Нат ключ ко всему этому кошмару. - Он снова помолчал, потом сказал тихо, почти шепотом: - Ты-то понимаешь, Проповедник, что один ты - ключ ко всему?
Я смотрел, как за окном падают скрученные золотистые листья платана. От неподвижности, в которой я просидел много часов, у меня перед глазами замерцали какие-то фигуры и тени, словно я мало-помалу, исподволь начинаю бредить. Они уже путались у меня в сознании с падающими листьями. На вопрос я не ответил, только сказал в конце концов:
Так, говорите, над остальными тоже суд был?
Суд? - переспросил он. - Суды, ты хочешь сказать. У нас тут их было до чертовой матери. Чуть не каждый день новый суд. И в сентябре, и потом, прошлый месяц у нас суды эти из ушей лезли.
Да ну? Стало быть, вы... - В сознании молнией вспыхнула картина, как меня за день до этого гнали к Иерусалиму по дороге из Кроскизов: чьи-то сапоги, пинающие в зад и в спину, жалящие уколы булавок в лопатки, вокруг чьи-то расплывчатые яростные лица, лезущая в глаза пыль и плевки, виснущие на носу, на щеках, на шее (даже и теперь я чувствую их у себя на лице вроде чудовищной коросты, высохшей и накрепко приставшей), а над всем этим поверх угрожающего гомона толпы неизвестно чей одинокий крик - тонкий, истерический: "Сжечь его! Сжечь! Сжечь! Сжечь черномазого черта прямо здесь!" И во весь шестичасовой полуобморочный путь моя собственная вялая надежда, странно смешанная с недоумением: хоть бы они поскорей со своим делом покончили - сожгли бы меня, повесили, выкололи глаза, что там еще они собираются со мной сделать, - почему бы им не исполнить это сейчас? Но они так ничего и не сделали. Оплевыванье длилось бесконечно, кислый привкус слюны меня теперь преследует. Однако, кроме этого, кроме пинков и булавочных уколов, мне никакого зла не причинили - удивительно! - и даже когда заковали в цепи и бросили в камеру, я думал: нет, Господь готовит мне какое-то особое спасение. А может, наоборот, мне измышляют особо изощренную кару, которую я не в силах себе даже представить. Что же до остальных - других негров и судов над ними, - внезапно при взгляде на Грея мне это стало более или менее ясно: -...Вы, стало быть, отделяли зерна от плевел, - догадался я.
Как говорят французы, exactement. Ты совершенно прав. Можно также сказать, защищали права собственности.
Права собственности? - Я несколько опешил.
А что, это тоже важно, - усмехнулся он. - Еще бы. Преследовались обе, можно сказать, равнодостойные цели. - Покопавшись в кармане жилета, он вытащил оттуда свежий темно-коричневый ломоть прессованного табака, пощупал его, помял в пальцах и отгрыз от него кусок, который сунул за щеку. - Предложил бы и тебе, - спустя секунду спохватился Грей,- только ведь я так понимаю, что человек твоего звания вряд ли позарится на девку по имени Никотин. И это очень правильно, не то язык сгниет и отвалится. Знаешь, я тебе расскажу кое-что, Нат, и это кое-что состоит в следующем. В качестве адвоката - и, между прочим, твоего адвоката в какой-то мере, - я должен указать на некоторые юридические тонкости, которые тебе было бы весьма полезно зарубить у себя на носу. По сути, тут всего два пункта, и первый насчет имущества. А именно - права собственности.
В изумлении я молча на него уставился.
Позволь, я обойдусь без экивоков. Возьмем собаку, которая есть движимое имущество. Нет, сперва возьмем телегу: хочу выстроить уподобление логично, шаг за шагом. А теперь представим себе фермера, владельца телеги, обыкновенной грузовой подводы; он взял да и поехал на ней куда-нибудь в поля. Далее: этот фермер нагрузил телегу кукурузными початками, или сеном, или хворостом, или еще чем-нибудь и оставил на дороге, которая идет под уклон. А телега старая такая, раздолбанная, и вдруг у ней тормоз возьми да и сломайся. Глядь, старая телега уже несется под горку вниз, вот
через канаву перескочила, и не успеешь мама сказать, она - ба-бах! - влетает на крыльцо чужого дома, а там девочка, сидела себе тихо-мирно, никого не трогала, а телега- хрясв! - и уже тут как тут. Несчастный ребенок гибнет под колесами на глазах убитой горем мамаши.
Между прочим, не так давно произошел в точности такой случай - где-то в окрестностях Динвиди. Ну, дальше что ? - поплакали, похоронили, все в таком духе, но рано или поздно мысли непременно возвращаются к той повозке. Как так произошло? Почему? Почему бедную Кларинду задавило колесами старой телеги? Ну кто, по-твоему, отвечать должен?
Этот последний вопрос адресован мне, но я не откликаюсь. То ли от скуки мне невмоготу стало, то ли злоба душила или просто изнемог, а может, все сразу. В общем, я не ответил, молча смотрел, как он перекатывает во рту жвачку, потом выстреливает красноватой струей табачного сока в пол под ноги.
Ладно, объясняю, - не дождавшись, продолжил он. - Скажу, на ком вина будет. Вина целиком и полностью ляжет на того фермера. Потому что телега - имущество не-о-ду-шевглен-но-е. На телегу за содеянное ею нельзя возложить ответственность. Нельзя эту старую повозку наказать - наброситься, разломать в куски и, кинув в огонь, сказать: "Вот, это будет тебе уроком, окаянная деревяшка!" Нет, вину возложат на непутевого ее владельца. Это с него за все спросится, это ему придется возмещать убытки в размере, который определят в судебном порядке - и за разрушенное крыльцо, и за похороны погибшего ребенка, плюс, возможно, еще и какие-нибудь штрафные санкции суд на него наложит. А уж после этого - иди, раздолбай несчастный, чини на своей телеге тормоз, если у тебя какие деньги еще остались, и следи за своим имуществом - попенял на себя, впредь, может, поумнеешь! Да ты слушаешь меня?
Да, - отозвался я, - это понятно.
Ну вот, подошли, наконец, к сути дела. Рассмотрим одушевленное имущество. Когда речь заходит о взыскании по суду компенсации за причиненный вред в виде утраты жизни или собственности, одушевленное имущество ставит перед нами особенно запутанные и тонкие правовые проблемы. Не нужно пояснять, что эти проблемы становятся предельно запутанными и тонкими, когда возникает казус, подобный тому, который мы имеем в результате действий твоих и твоей шайки, чьим преступлениям нет прецедентов в анналах всей страны, причем судебный розыск, в силу вышеупомянутого обстоятельства, приходится чинить в атмосфере, я бы сказал, жгучего общественного внимания - это по меньшей мере. Что ты там все ерзаешь?
Спина, - отозвался я. - Я был бы вам ужасно благодарен, если б вы велели им снять с меня цепи. Лопатки жжет - это жуткое что-то.
Я же сказал тебе: приму меры. - В его голосе промелькнуло раздражение. - Преподобный, ты имеешь дело с человеком слова. Но вернемся к юриспруденции. Между одушевленным имуществом и телегой есть элементы как сходства, так и различия. Главное и очевидное сходство это, конечно, то, что одушевленное имущество есть такая же, как и телега, частная собственность, а посему как таковая и пребывает в глазах закона. Подобным же образом... Я не чересчур сложно изъясняюсь?
Нет, сэр.