Они вошли в кафе, залихватски закрыли зонтики; на душе у них было радостно. Посетителей набилось битком; на вешалках плащи расставались с влагой. Пахло, как от пса, как от мокрого пса, от мокрого пса, который в придачу выкурил целую трубку. Старики с трудом примостились вдвоем за столиком между группкой молодых людей провинциального вида и какой-то шлюшкой. Молодые люди пытались что-то из себя строить и старательно шумели; шлюшка мечтала. Было слышно, как дождь стучит по асфальту. Соприкоснувшись со скамьей, Браббан и Толю облегченно завздыхали. Краля, вальяжно приподняв тяжелые веки, смерила их томным взором. А затем вновь размечталась. Что касается юных провинциалов, то они не обратили на стариков никакого внимания.
- Я буду перно, - сказал Браббан.
- Я тоже, - сказал Толю, который его вообще не пил.
- С абсентом его, конечно, не сравнить.
- Конечно, - согласился Толю.
В тепле их разморило. Но от перно они оживились.
- Вы были на войне, месье?
- Увы, нет, ни на одной. Но я исполнил свой долг иначе; для меня профессия стала служением.
- Понимаю.
- Я научил уму-разуму многих молодых, месье. Дал им представление о людях… об истории… о поражениях… о победах… о хронологии событий…
Устав от его разглагольствований, Браббан влил в себя несколько больших глотков зеленоватого алкоголя.
- Нашим политикам как раз не хватает знания истории. И географии. Не будем о ней забывать. Слышали, что говорят о французах?
Браббан сидел с каменным лицом. Толю его посвятил. Определение их позабавило. Они обнаружили, что ни капельки ему не соответствуют; действительно, у обоих были награды - у одного боевые, полученные в семидесятом на войне, у другого "Академические пальмы", - но при этом оба имели значительные познания в географии, что для второго было естественно и даже необходимо, зато для первого отнюдь не обязательно. Браббан объяснил это так:
- Приходилось, знаете ли, путешествовать.
- Много путешествовали?
- Даже слишком.
- Ну, а я не слишком много ездил. Почти нигде не бывал. А хотелось бы…
Его ус задумчиво тонул в стакане, где таял кубик льда.
- Хотел бы я попутешествовать, - продолжал старик. - Ах, месье, сколько раз я провожал взглядом корабли, исчезавшие за горизонтом! И встречал их из Индии, из Америк. Так говорили раньше: из Америк. Двадцать лет я преподавал в лицее, в Гавре, а ведь город-то портовый. Портовый город, говорю, а не этот понтовый лицей.
- Хе-хе.
- О чем я говорил? Ах да, Гавр. Я видел, как корабли отправляются в дальние плавания, да-да, в дальние плавания. Одни к полюсам, другие к антиподам. А я ни разу не плавал даже в Трувиль. Теперь-то я слишком стар, чтобы странствовать по горам и по долам или болтаться по морям в какой-нибудь скорлупке. Слишком стар.
Казалось, он сейчас распустит нюни. Браббан кашлянул. Собеседник отчасти вернул себе достойный вид.
- У меня были ученики, которые теперь плавают или живут в колониях. От некоторых я получал открытки; они были почти отовсюду. Почти отовсюду…
Повторив это эхом, он замолчал. Взяв слово, его новый знакомый упомянул несколько мест, где ему якобы приходилось бывать, но он мог бы рассказать еще и о том, что из всех стран лучше всего знал некую французскую колонию в Южной Америке, где отбыл пятнадцать лет каторги - так ему порой казалось.
II
Народу у Бреннюира уже порядком, когда Роэль пробирается в гостиную. Жорж Бреннюир представляет его отцу и гостям - деятелям пера и кисти, чьи имена известны у Ванье и в "Меркюр". Здесь и поэты-импрессионисты, и художники-символисты; они были знакомы с друзьями Поля Верлена; они хранят воспоминания о туберкулезниках и алкоголиках, скончавшихся в первые годы века, - жертвах редких слов и пунктуации. Кое-кто помнит первые опусы Гийома Аполлинера. Гийом Аполлинер умер ровно два года и два дня назад.
Ж.-А. Корнуа излагает свои remembrances: вот Гийом в Германии на берегах Рейна, а вот погружается в преисподнюю Национальной библиотеки, служит артиллеристом в Ниме, ранен на фронте и умирает от испанки.
- От испанки! - хмыкает кто-то. - А от чумы не хотите? От черной чумы. Всего-навсего. Как в тысяча триста сорок восьмом!
Роэль немало удивлен; он узнал голос Пилюли. Жорж забыл представить приятелю своего дядю. Но вот дядя поднимает глаза и внезапно узнает бывшего ученика.
- Надо же, Роэль! - восклицает Жером Толю своим скрипучим голосом. - Оказывается, вы в Париже. Будете поступать в "Нормаль"?
- Да, месье.
Не будет он поступать в "Нормаль".
- Прекрасно, прекрасно. Помнится, вы были неплохим учеником, но я слышал, что тот год, когда вы изучали философию, не обошелся без приключений, да уж, не обошелся.
В день, когда объявили перемирие, Роэль лишил девственности барышню из благородной семьи и нажил себе неприятностей. Историю обсуждал весь город. Но Роэль об этом уже забыл.
- Где учитесь? В "Луи-ле-Гран"?
- Да, месье, в "Луи-ле-Гран".
Не учится он в "Луи-ле-Гран".
- Прекрасно, прекрасно, - произносит старый преподаватель.
Старый преподаватель изрядно раздражает Роэля, да еще сестра Бреннюира куда-то подевалась. А он так надеялся ее встретить. Но ее нет. (Ж.-А. Корнуа предается воспоминаниям.) Раньше Роэлю было лестно находиться в кругу поэтов, которых он знал только по книгам. У него были некоторые тщеславные помыслы, связанные с изящной словесностью. Но теперь ему это неинтересно. Его тщеславие спит; больше того - похрапывает. Он видит вокруг себя лишь паяцев.
Вот поэт Сибарис Тюлль, обладатель грязных ногтей и любитель поковырять в носу; он похож на старика, на глубокого старика, глубокого дряхлого старика. Этого и бенедиктин устроит. Помнится, он сравнил свою душу с испуганной ланью, а тоску - с осенним дождем. С.-Т. Караван, романист, забыл застегнуть ширинку; он что-то цедит сквозь гнилые зубы. Этот тоже не отказался бы от бенедиктина, но его коллега прибрал к рукам бутылку. Никак не перехватить. (Ж.-А. Корнуа продолжает предаваться воспоминаниям).
Роэль то и дело натыкается на отвратительные подробности обыденного существования. Презренная наружность не может скрывать гения. Грязные ногти поэтов больше его не забавляют. Бенедиктин - гадость, от которой мутит. Роэль отводит Жоржа в уголок, где на старинном столике стоит вычурная ваза.
- Не смешно.
"Тебя знакомят с великими", - думает Жорж. Но правильно делает, что молчит, ведь Роэль ответит: "Не такие уж они великие; жалкие они, эти твои великие; парижская провинция".
- Не смешно, - шепчет Роэль. - Мог бы предупредить, что здесь будет мой бывший преподаватель.
- Мой дядя? Он тебя учил?
- Несложно догадаться. Впрочем, ладно, не беда. Значит, он твой дядя?
- Я не подумал, что ты мог быть его учеником. Знаешь, он впадает в маразм.
- Он из него и не выбирался.
Роэль начинает раздражать Бреннюира. Не провел в Париже и шести месяцев, а уже корчит из себя невесть что. Его приводят в литературный салон, который посещают лучшие авторы, а он нос воротит! Сам ты провинциал, ясно?
- Неужели они пьют только сладкие ликерчики? У твоего отца не найдется коньяка?
Найдется, конечно; лучший сорт, но гостям его не предлагают. Жорж знает, где он спрятан; они с Роэлем крадутся в столовую, чтобы пропустить по рюмочке.
- Почему все-таки нет твоей сестры?
- Она не приходит на эти вечера. Ей здесь скучно.
- И правильно. Она совершенно права. Твоя сестра симпатичная.
- Не вздумай ее обхаживать.
- Налей мне еще.
- Хватит. А то он заметит, что мы тут прикладывались.
- Трус ты. Дай, я себе налью. Нет, правда, ты трус.
- Ладно. Наливай. Но на этом - всё.
Сам он воздерживается.
Роэль возвращается в гостиную; в желудке тепло, в голове - аналогично. Ж.-А. Корнуа заканчивает предаваться воспоминаниям о Гийоме Аполлинере. Роэль слушает с крайним интересом. Он расселся в кресле, положив ногу на ногу и задрав ботинок до носа. В желудке тепло, в голове - аналогично. Ж.-А. Корнуа закончил предаваться воспоминаниям о Гийоме Аполлинере.
- Жаль, конечно, что он умер, - говорит Сибарис Тюлль, - тем более в такой день. Я также признаю, что он честно защищал свою вторую родину, но вы никогда не заставите меня считать его… каллиграммы поэзией. Ни за что.