Ксива воспевал Виля как писателя, как педагога, как человека: он читал лекции: "Виль Медведь - трудная судьба сатирика в России" и "Виль Медведь - нелегкая судьба сатирика в изгнании", он написал научный труд "Приемы комического у Медведя"…
Это было солнечное время для Виля, но он знал, что оно недолговечно и призрачно, как перестройка, и не сегодня-завтра кончится.
Но оно кончилось раньше…
* * *
Дядьке в пятиязычном городе было как-то не по себе, чего-то не привыкал дядька.
- Спокойно очень, - жаловался он, - мне надо, чтоб пахло жареным, чтоб из леса выходил волк…
- Для чего? - интересовался Виль.
- Чтоб порвать ему пасть. На войне меня не убило, Виллик, но покой может меня повалить. В безопасности ноют мои кости, и покой беспокоит меня. Лучше всего я чувствую себя между двумя опасностями - которая миновала и которая грозит. Тогда я много курю и ем жирное мясо с луком. А здесь? Ни опасности, ни жирного мяса! Куда я выпрыгнул?!!
Виль успокаивал, говорил, что это обычные трудности адаптации, пройдет.
- Ну, пройдет - и что дальше? Что я здесь буду делать? Единственное, на что я способен - преподавать мат в вашем Университете. Вакансии есть?.. Что это за город?!! Ни одного танка! Даже на памятнике! Мужчины на женщин не смотрят, чемоданы возят на колесиках! Заголовки газет: "В скором поезде унитаз обрызгал жопу!", "Он зарезал своего дантиста"! Не с кем выпить, закусить. В гости не приглашают и не приходят. Евреи - странные - балакают на пяти языках, а по-русски ни бельмеса. Нет, Виллик, мне нужна стена - перелезать, перепрыгивать, пробивать. Иначе задыхаюсь.
И старый дядька показывал, как он задыхается.
- И вся-то наша жизнь есть борьба! А здесь? За что ты здесь борешься? Твои мускулы ослабли! Юмор затупился. Мудрость поглупела. Потому что ты ни за что не борешься! Мозг, тело - все должно бороться! Налей-ка, племяш, что-то тесно в груди…
Дни текли за днями. Неожиданно дядька заинтересовался еврейством, часами читал историю еврейского народа, вздыхал, вскрикивал.
- Какие у нас были герои, Виллик?! Я ж ничего не знал, - Моисей, Бар-Кохба, Иуда Маккавей…
В честь Маккавеев он справил Хануку, притащил менору, зажег свечи. Огонь завораживал его.
- Я вижу, как они бьются, братишки! - говорил он. - Нет, есть Святая Земля, земля евреев, воинов, - больше всего его привлекали воины, - я хотел бы сразиться с римлянами, с Титом, с паскудой Адрианом!!! Что я здесь делаю?! Ем клубнику?! Зачем мне клубника в январе, когда всю жизнь я не ел ее даже в июле?! На кой хрен ягода, когда там - воюют?!!
* * *
Он засел за изучение танка "Меркаба", самолетов "Квир", "Лави", он знал наизусть все операции Моше Даяна.
- Где были остановлены танки третьей египетской армии? - спрашивал он.
Все шло к логическому концу.
Однажды дядька явился и показал Вилю билет на самолет.
- Ну вас всех в болото, - сказал он, - оставайся, я уезжаю.
- Куда, дядька?
- В Решон Лецион, под Тель-Авив. Осточертело мне здесь. Там свои, там воюют, там цветут апельсины.
- И что ты там будешь делать?
- Лежать под апельсиновым деревом и читать историю моего народа. А если эти бляди нападут - сяду в танк, - он похлопал себя по животу, - еще влезу!
Розовая печаль вползла в комнату.
- Мы опять расстаемся, дядька…
- Приезжай, Виллик, под апельсином всегда есть место…
* * *
В Мавританской гостиной все было шиворот-навыворот: серьезные вопросы обсуждались весело, веселые - серьезно, любили не деловых, а шалопаев, не торопящихся, а просиживающих часами за кофе, за важность - изгоняли, за меткое слово - прощали все, и чем больше было официальное признание, тем меньше уважали.
Ввиду трудностей с официальным признанием все в гостиной друг друга не просто уважали, а любили, кроме товарища Пельмана.
С некоторых пор его иначе не называли.
- Хавейрем, - предупреждал Харт, - атас, товарищ идет. Прошу закрыть хайла!
И все замолкали. Так, на всякий случай.
Вначале его любили - он был беден, порядочен, остроумен, из штанов светили синие трусы. Он писал пьесы, но ни одна из них не видели света рампы. Внезапно в городском театре пошла его трагедия "Прораб". В ней главный герой в тяжелую минуту обращался не к другу, не к жене, не, наконец, к завсегдатаям гостиной, а к партии.
- Укажи мне путь, родная, - вопил герой, - спаси!
- Нема, - говорили ему, - почему твой герой больной на голову? Он что - убежал из областного сумасшедшего дома?
- Нет, нет, он здоров.
- Но просить помощи у партии все равно, что любовь у евнуха.
- Это шутка, - отбивался Пельман, - вы что, не понимаете? В конце концов - мы хохмачи или нет?!
- Нема, перестаньте шутить, - предупреждали хохмачи, но Пельман не внял их совету, продолжал шутить и дошутился до МХАТа - его персонаж, первый секретарь, носился по сцене, в конце каждого действия выкрикивая в зал: "Партия и народ - едины!" Действий было пять.
Арик перестал ему заказывать карпа. Глечик не показывал писем Хайдебурова. А Харт первым начал называть его "товарищ".
- Милые мои, - говорил Пельман, - это ж шутка! Или вы совсем разучились понимать юмор?! Зритель стонет от хохота. "Партия и народ едины!" посильнее "Переживем - увидим".
- Брекекекс, - вскипел Качинский, - подержи меня! Иначе я смажу товарища по роже!
Вскоре, когда завсегдатаи мирно сидели в креслах, принесли телеграмму из Кремля.
- Унесите ее, - попросил Харт, - это не нам. Из таких мест нам не пишут.
Но почтальон настаивал. Телеграмму вскрыли. У Харта закружилась голова: "Ленинград. Мавританская гостиная. Товарищу Неме Пельману."
Раздались аплодисменты. Хлопал Пельман. Сам себе. Затем он выхватил телеграмму и с неподдельным энтузиазмом, голосом юного пионера, прочел: "ГОРЯЧО ЖМУ РУКУ ПЛАМЕННОМУ БОРЦУ ЗА ПЕРЕСТРОЙКУ НЕУТОМИМОМУ ГЛАШАТАЮ ГЛАСНОСТИ ВЫДАЮЩЕМУСЯ МАСТЕРУ ПЕРА. ЖДУ КРЕМЛЕ! ОБНИМАЮ ТВОЙ…"
Здесь голос Немы задрожал, нос вспотел, и он так и не смог от вдруг охватившего его волнения прочесть всем известное имя. Он только выдавил:
- П-понимаете… т… твой!..
Слезы радости орошали его толстые щеки…
В гостиной он больше не появлялся.
По всей стране ставились его пьесы - "Большевики", "Меньшевики", сатира "Кадеты", фарс "Эсеры", буффонада "Иудушка Троцкий" и оперетта "Предатель", где Каменев и Зиновьев исполняли предательские куплеты:
Предадим страну родную
И родного Ильича, -
запевал тонким голосом Каменев.
Мы Германии продались
Ламца-дрица-ча-ча-ча! -
подхватывал басом Зиновьев.
Было ощущение, что пели питомцы студии Глечика.
Глечик выступил с официальным опровержением.
- Они могут подчас становиться проститутками, - но так низко пасть…
Пельман превратился в Колю Пельмова, в прессе его стали обзывать самым талантливым драматургом нашей, советской эпохи, классиком, пару раз промелькнуло слово "великий". Сам вождь приглашал его в заповедники, на охоту.
Перестройка ударила неожиданно - во время отстрела тетеревов, и Нема тут же, не выпуская ружья, перестроился.
Вернувшись с охоты, он, не отстегнув патронташа, не сняв с плеча ружья, бросился к пишущей машинке.
Замелькали трагедии: "Подонок в галифе", "Безумный горец", "Убийца из Гори".
Он переделал оперетту "Предатели" - куплеты оставил те же, но пели их уже Сталин и Берия, с сильным грузинским акцентом. Коля работал днем и ночью - надо было поспевать за реабилитацией. Не успевали кого-то реабилитировать - он уже приносил о нем пьесу: "Любимец партии" - о Бухарине, "Любимец Ленина" - о Зиновьеве, "Любимец Зиновьева" - о Каменеве…
В столе дожидалась своего часа трагедия "Любимец армии и флота"! - о Троцком, но с реабилитацией Троцкого почему-то тянули.
- Прошу быстрее рассмотреть вопрос о реабилитации любимца армии и флота Троцкого, - телеграфировал Коля вождю, - пьеса уже готова…
- Не лучше ли написать трагедию "Любимец советской прессы", о Радеке, - намекал вождь, и Коля понимал - не сегодня-завтра реабилитируют Карла…
Он гонял по миру - в Париже горой стоял за гласность, в Мюнхене пел дифирамбы перестройке, а в перерывах между писанием и поездками охотился с приближенными вождя.
Дальнейшая судьба его трагична.
Однажды, глубокой осенью, гоняясь вместе со всем правительством за кабаном, подслеповатый Пельман подстрелил министра культуры, спутав его в пылу охоты с дикой свиньей, что в общем было нетрудно.
Упав в осиновик, министр визжал, как кабан, и правительство в полном составе, спустив собак, бросилось на него с ружьями наперевес - желанная добыча была так близка.
Коля прибежал первым и рухнул на министра, как Матросов на амбразуру, закрыв его своим грузным телом.
Собаки оторвали ему кусок ягодицы, министр здравоохранения всадил в суматохе пулю в бедро, но, несмотря на то, что талантливейший драматург советской эпохи сохранил жизнь министру культуры, пьесы его запретили, в прессе обозвали "собакой сионизма" и выгнали из Союза писателей.
На улицах его обзывали иудушкой, махали перед носом трудовыми кулаками, показывали огромные фиги, спускали овчарок и, откинув назад головы, плевали, стараясь попасть в лицо.
- Партия и народ-таки едины, - объяснял сложившуюся ситуацию Харт.
Но Нему не так-то легко было взять голыми руками.
Стоя за машинкой - после той охоты Нема по известным причинам сидеть не мог - он за две ночи написал пьесу о себе - "Предатель перестройки":