Иногда про свой Пищевой - они валялись со смеху. Хотя про Пищевой он рассказывал уже в кафе, обычно вокзальном, второго класса. Оно напоминало ему родной Питер - там было шумно, накурено, полно пьяных - они пили вино, вишневую водку, горланили и, несмотря на то, что давно не было войны - не дрались.
- Боже, что я только ни изучал в этом Пищевом, - говорил Виль, - я не помню не только предметы, но даже их названий… ничего не пригодилось, даже история - утверждали, что живем в просвещенную эпоху, а жили в средневековье. Даже физика - она врала - при трении человеческие отношения охлаждаются… Нет, надо было бы изучать "Историю глупости", "Основы лжи", "Приемы хамства" - тогда можно было бы чего-нибудь достигнуть. Надо было штудировать "Историю всемирного блядства"… На что ушло время?!
Виль вздыхал и заказывал водки: "Когда я вернусь, ты не смейся, когда я вернусь…"
Ненормальные обожали его…
Насчет химии он был неправ, химия пригодилась. Он был великим химиком, Виль Медведь, гениальным мастером реакции замещения - после его рассказов печаль замещалась отрадой, грусть - светлой радостью и плач - смехом.
Все замещал он смехом. Он знал, Виль - все исчезает - цивилизации, пустыни, моря. Но так печально, когда исчезает смех…
* * *
За исключением своей страсти к лошадям Марио Ксива ничем не отличался от остальных жителей города. Он жил в небольшом особнячке с громадным бомбоубежищем и длинной, тощей женой.
В том, что бомбоубежище было гораздо больше дома, не было ничего необычного - по расчетам Марио после атомного взрыва выползти наружу можно будет только лет через семь. К тому же в убежище был специальный, армированный отсек для лошади - после взрыва Ксиве хотелось первым, еще до появления на улицах машин, пронестись по полям, распевая "Мы - красные кавалеристы"…
Жена его, от одного вида которой вяли хризантемы, занималась благотворительной деятельностью - собирала деньги для бывших наркоманов и бывших членов иранского парламента, поселившихся в их городе. Она была оптимисткой, энтузиасткой и целовала Марио в щеку так звонко, что с нее брали пример скауты.
Периодически Ксива играл в гольф с местным судьей, рассуждая о справедливости и правах человека.
- По неподкупности вы напоминаете Робеспьера, - говорил ему Ксива.
Судья скромно улыбался и разводил руками.
Иногда он засиживался за бриджем с четой врачей, с которыми увлеченно беседовал о СПИДе и презервативах.
- Не забудьте запастись ими в бомбоубежище, - советовал врач.
Сотрудники кафедры любили Марио - он их добродушно называл южными лошадиными кличками: Бьянко - Буяном, Танюшу - Клячей, а саму кафедру - конюшней.
Свою страсть он передал и коллегам - Кляча с Бьянко купили по коню, и иногда они запрягали всех трех, усаживались в бричку и под свист выписанного из России кнута и разгульные вопли Клячи носились вдоль реки.
- Эх, залетные! - орала она.
- Уважаемая Кляча, - говорил Ксива, - вы опять напились?
- Ксива, - отвечала она, - не кизди! Одной бутылкой?! Это только начало! - И Кляча замахивалась кнутом.
- Ради Бога, только не касайтесь кнутом лошадей! - просил Марио. - Лучше скажите им, что хотите. Они понимают.
- Я не могу ругаться матом на весь город, - объясняла Кляча. - Меня бросит Карл Иванович.
- Хорошо, тогда дайте им овса.
Деньги, выделяемые кафедре на научные разработки, компьютер и командировки, уходили на корм - рожь, овес, пшеницу, сыры - лошади особо любили "Эменталь" с дырками.
Короче, кафедра до самой атомной войны могла бы жить полнокровной жизнью, если бы не ужасное происшествие, случившееся с профессором Ксивой.
* * *
Ирония судьбы - историки попадают под колесо истории, сапожники - под сапог, судьи - под суд… Марио Ксива попал под лошадь…
Это было трудно, почти невозможно - во всем городе было всего четыре лошади, из них три принадлежали славянской кафедре, и одна - Пегас - туристическому обществу "AMALIA", под которую Марио и угодил.
Вообще-то попадать под лошадь в городе было совершенно немодно - последнее попадание было зарегистрировано где-то лет двести назад, когда через город рысью прошла конница Наполеона.
Горожане предпочитали "Мерседесы", "Роллс-Ройсы", "Кадиллаки" - они любили попадать под то, на чем ездили.
И если рассматривать инцидент с Марио под этим углом, то он выглядел вполне логично.
Ксива ненавидел автомобиль. Он скакал в Университет на "Чекисте", которого привязывал в паркинге и платил за стоянку.
Иногда посреди лекции раздавалось призывное ржание, и Марио извинялся, плевал на Фета и Тютчева и бежал давать овес.
И вот такой человек оказался под конем…
Местная газета написала "Legerment blesse", но это был не "legerment" - неожиданно Ксива начал думать, говорить, что думает, и возненавидел лошадей.
То, что он сразу же после попадания пнул "Пегаса" и обозвал его "сукой" - еще можно было понять, но он выбросил из кабинета всех лошадей, вместе с Ворошиловым и Пржевальским, на вырученные деньги купил "Макинтош", и, в довершение ко всему, полюбил Виля - за глаза и широкие скулы.
- Мне кажется, вы все-таки татарин, любовно говорил он.
- Нет-нет, вы же знаете, я наполовину русский, наполовину…
- Да, конечно, но в сумме - татарин?
Он ставил Вилю в вину одно - что тот никогда не ел конину… Странности усиливались день ото дня. Жена Ксивы не знала, что предпринять. Она уложила его в кровать, ходила на цыпочках, ставила компрессы, говорила шепотом, периодически включала Баха, большим любителем которого был Марио. Ксива долго молчал.
- Выключи Баха, блядь! - наконец, сказал он.
Бах выключился сам, а жена рухнула на тахту, будто под "Пегаса" попала она, а не Марио. За семнадцать лет совместной жизни он ни разу не назвал ее не только "блядью", но даже "потаскухой"… Это была образцово-показательная семья, ее ставили в пример скаутам…
- Что ты сказал, Марио? - протянула она.
- Что ты - курва!
- Боже, у тебя жар! Бред! Я вызову врача.
- Мне хорошо, как никогда! Если ты седьмой год живешь с кем попало - это еще не означает, что у меня жар!
Ксива развелся с женой и купил себе новую - метиску с острова Святого Маврикия.
- Могу себе позволить, - говорил он Вилю, - я хорошо зарабатываю…
Честность принимала угрожающие размеры.
Вскоре Ксива ворвался под купол к ректору.
- Вы синилен, мсье, - объявил он, - вы слабоумны, герр, вы вонючее ничтожество, годное только для жертвоприношений…
Марио ждал изгнания из Университета, но уволили профессора Гердта - к этому времени ректор почти ослеп, путал людей и голоса.
Студентам Ксива признался, что никогда не читал Толстого.
- Откуда, друзья мои?! Вы когда-нибудь видели, сколько он понакатал - девяносто толстенных томов! И все по-русски, по-русски! Хотя все, что он написал на иностранных языках - я прочел. Например, начало "Войны и мира". Помните: "Eh bien, mon prince…"
Ксива вдруг написал книгу, полную идей и мыслей - и тут его чуть не уволили - это шло вразрез с традициями Университета…
Его начали избегать - он резал правду прямо в очи.
Заведующему кафедры философии, у которого стены кабинета были завешаны дипломами, как у Ксивы когда-то лошадьми, он сказал:
- Сколько дипломов, профессор, и нигде не указано "Идиот".
Вскоре Ксива остался один, со своей правдой.
Но его это не смущало. Он чувствовал себя двадцатилетним марафонцем, спартанцем и эллином одновременно. Он обрел истину. Ему было легко, впервые за многие годы он начал бродить по городу, просто так, бесцельно, насвистывая и напевая. И всюду встречал старых знакомых.
- Как чувствуете себя, герр профессор? - приветствовал его хозяин кафе, где он иногда сиживал.
- Отлично, старый обманщик, несмотря на то, что столько лет ты мне подаешь вчерашнюю ветчину и выдаешь новый сидр за старое бургундское.
- Comme vai, professore, - окликали его из картинной галереи.
- Benissimo! - откликался он. - Как идут подделки и фальшивки?
- Je vous salue! - приветствовал знаменитый адвокат.
- Гуген таг, вымогатель! Кого сегодня надули - старушку, романтика, шалопая?
- Не туго ли стало со взятками? - озабоченно спрашивал Марио судью…
Вскоре ему было не с кем выпить бокальчик вина, обсудить новости, сыграть партию в теннис.
Он играл со стенкой, посылал сам себе открытки, с нетерпением ждал их и пил с Вилем. Он влюбился в него.
- Какое счастье, что я попал под коня, - говорил Марио, - ведь мог умереть, так никогда и не попав… Я люблю женщин - а жил с обезьяной, люблю водку - а пил обезжиренное молоко, люблю болтаться бесцельно по городу - и целыми неделями не вылазил с кафедры… Виль, вы не хотите попасть под лошадь?
- Нет, мерси, папа побывал под машиной… На нашу семью хватит.
- Впрочем, вам и не надо. Вы такой, будто уже побывали под ней… Почитайте-ка мне Мандельштама.
- Я познал науку расставанья… - начинал Виль.
Марио пил, бил зеркала, размазывал по щекам слезы.
- Давайте Ахматову, - просил он. Ахматова его успокаивала.
- Здесь все меня переживет… - начинал Виль.
- Не рви душу, - вопил Марио, и рвал на себе рубахи.
- …Все, даже ветхая скворешня, и этот воздух, воздух вешний…
Ксива ревел.
- Хочу скакать в степи, - орал он, - хочу быть русским…
- Не надо, - отговаривал Виль, - далеко не ускачете…