Под вечер в избу ввалилась целая ватага парней и девушек - почти все новочеркасские комсомольцы. Захару было очень неловко перед хозяйкой, когда она, недовольная, ввела их в чистую половину избы. Ребята разговаривали вполголоса, осторожно жали руку Захара, а Леля Касимова не преминула упрекнуть его:
- Что я тебе говорила, а?
Захар в первую же минуту обратил внимание на то, что Аниканов, несмотря на грязь на улице, был в своих расхожих туфлях. Костюм его, как и полупальто, был мокрым и порядочно испачкан в грязи. Выглядел Аниканов скучным, даже мрачным, - от прежней бойкости и самонадеянности, с которыми он держался в роли старосты, не осталось и следа. Примерно так же выглядели и все остальные.
- Ну, как житуха? - спросил Захар, с болезненной улыбкой поглядывая на товарищей.
- Вот, понимаешь, она и житуха, - Аниканов устало присел на край кровати у ног Захара. - Видишь, на что похожи? Работаем на корчевке, в грязи, в болотах, а живем, не поверишь, в леднике! Внизу лед, хотя и прикрытый сеном, сверху холод, так что ни обсушиться, ни обогреться. И главное - чирьи начали у меня появляться…
- Ох, Андрей, и когда ты перестанешь ныть? - покачала головой Леля Касимова. - Я тебя не узнаю. Никогда бы не подумала в Новочеркасске, что ты такой нытик, честное слово! Или ты трудностей никогда не видал?
- Да хватит тебе, Касимова, мне уже осточертело все это слушать!
- Ладно, Андрей, ты не шуми, а то тут хозяева, - вмешался Захар.
Леля заговорила вполголоса:
- Не так уж и страшно у нас. Вот сегодня печку установили. А ведь многие, кто на чердаках живет, и того не имеют. Да потом же всем по два одеяла выдали, когда начался снег. Если мы все начнем ныть, Андрей, так надо все бросить и тикать домой! А это что же, по-комсомольски будет, а?
Из разговоров Захар понял, что его товарищи действительно находятся в тяжелых условиях, куда более тяжелых, чем на сплаве.
Леля Касимова рассказала, что двое новочеркасских комсомольцев сбежали, "позорно дезертировали", как подчеркнула она, что бегут и из других партий, что на пароходы, которые идут на Хабаровск, запрещено пускать без специальных пропусков.
В самый разгар их беседы в дверях появился Никандр - мрачный, недовольный.
- Хворому-то отдыхать надо! - многозначительно намекнул он.
- Мы сейчас уйдем, папаша. - Леля Касимова вызывающе посмотрела на него. - Надо же навестить больного товарища? Поправляйся, Зоря, - повернулась она к Захару, - и не скучай, мы будем навещать тебя.
Они ушли. Никандр, проводив их до крыльца, вошел в чистую половину.
- Ну вот что, паря, - сказал он грубо, - эти гости в моей избе совсем ни к чему. Ежели чего, то уж лучше тебе, того… переселиться.
Захар некоторое время молчал, оскорбленный таким тоном, потом коротко сказал:
- Ладно, завтра придет врач, попрошусь, чтобы перевели в другое место.
- Ты, по мне, хоть на крышу залезь, не у меня живешь, у Харитона Ивановича. Это я, чтобы, значит, ватагой сюда больше не ходили. Чай, тут семья живет.
И вышел, сердито шаркая мягкими подошвами бродней.
Вечером Фекла, натирая грудь и спину Захара енотовым жиром, тихонько говорила:
- Ты, сынок, не обижайся на нашего хозяина. Оно кому хошь доведись такое - не шибко понравится. Жили ладно, тихо, хозяйство как-никак собирали, а теперь вот все должно порушиться. Да и жить-то приходится в родной избе, как на постоялом дворе…
Но Захар не слушал ее. Перед глазами стояли выгнанные Никандром товарищи; их жалкий, усталый вид, раздраженный тон, хмурые лица горечью отзывались в его душе. Он продолжал думать о них и тогда, когда Фекла ушла, заботливо укрыв его одеялом. Вот он лежит в тепле, в уюте, а они там корчатся на сене в леднике. А скоро он поправится и пойдет на конный парк. Там будет слоняться почти без дела - какая может быть работа у бригадира конного парка? Подседлает лучшую лошадь и станет гарцевать, а его товарищи в это время по колено в болотной грязи будут корчевать лес, уставать до изнеможения, и Леля Касимова начнет всех подбадривать, чтобы не падали духом. У Аниканова чирьи, и он будет ругать ее. "Нытик", - вспомнилось слово Касимовой. "А я кто? Может быть, еще хуже нытика? Нет, это не по-комсомольски, это похоже на дезертирство".
Перед глазами встало лицо Никандра, красное, как у всех рыжих, его сверлящие оловянные глазки… Горькая злость закипала в груди. "Как бы он восторжествовал, если бы все комсомольцы сбежали отсюда! - думал Захар о Никандре. - Но черта с два будет по-твоему, кулачина! Не пойду в конный парк, на сплав вернусь, а не то на корчевку". Но вспомнил о Ставорском - ведь пообещал же ему! Может быть, тот велел положить его сюда потому, что уже тогда решил взять себе в помощники? Конечно, поэтому…
Захар пытался сравнить Ставорского с кем-нибудь из тех, кого хорошо знал, чтобы лучше понять этого человека. На кого он похож своим костюмом и вышколенной кавалерийской походкой? Да вот, на Тимошенко, двадцатипятитысячника, что проводил коллективизацию в станице. Тоже из армии, конник, командиром эскадрона был в гражданскую войну. Но нет, не похож на него Ставорский! Того Захар понял и даже полюбил. Говорил Тимошенко ясно, горячо, шутил, смеялся. И лицо было открытым, честным. А этот… Нет, не похож он на Тимошенко, чем-то скорее на Никандра смахивает, хотя в их внешности нет ничего схожего. Холодом веет от него, что-то непонятное таится в его вкрадчивом, нагловатом взгляде, в его манере разговаривать.
"Не пойду к нему, - с нахлынувшей вдруг злой решимостью подумал Захар. - Только на сплав, а если не пошлют - пойду на корчевку".
Объяснение состоялось вечером. Выслушав Захара, Ставорский молча прошелся по комнате.
- Так какого же черта ты морочил мне голову? Я бы теперь давно уже подобрал себе бригадира. Порядочный дурак ты, парень, и к тому же бесчестный.
- Но вы поймите, Харитон Иванович, я же не от трудностей бегу… - пытался объяснить Захар.
- Лес сплавлять любой дурак может, - перебил его Ставорский. - И трудность тут не велика: вот попробуй головой поработать - это потруднее. Ладно, даю тебе срок подумать до завтрашнего утра. Учти: я делаю это только в твоих интересах. Если ты с головой - поймешь, а не поймешь - значит ты просто дурак.
В эту ночь Захар долго не мог уснуть. Доводы Ставорского поколебали его. В самом деле, какой толк оттого, что на сплаве появится один человек, какую ощутимую пользу он принесет там со своей больной ногой? И потом же, разве на конный парк не нужны люди или там только бездельники? Как же поступить?
Утром Ставорский разбудил его вопросом:
- Ну как, надумал?
Вопрос застал Захара врасплох. В голове еще блуждали обрывки сна: будто он тонул в Силинке, а Леля Касимова и Иван Каргополов спасали его, хватали за плечи, за воротник и никак не могли вытащить из воды. Видимо, Ставорский качал его за плечо, и это вызывало такое сновидение. На Захара в упор смотрели нагловатые глаза, в них светилось что-то затаенное и непонятное. Приходя в себя, Захар подумал: "И с этим взглядом нужно встречаться каждый день. Пошел он к черту!"
- Нет, не пойду в конный парк, - еще не подумав как следует, сказал он и решительно сбросил одеяло. - Решил вернуться на сплав, Харитон Иванович, там у меня товарищи…
- Да-а… - Ставорский раздумчиво обхватил ладонью подбородок. - Ну, смотри, захочешь - приходи, конюхом или возчиком всегда возьму.
Тягостными были для Захара все эти дни до выздоровления. Почти каждый вечер и утро Ставорский спрашивал, не переменил ли он своего решения, но, услышав отрицательный ответ, умолкал.
В начале второй недели фельдшер, добросовестно навещавший Захара каждый день, облегченно сказал:
- Все. Вы здоровы, молодой человек! Завтра можете гулять. За справкой придете ко мне на дебаркадер.
Но Захар решил сегодня же перейти к своим землякам в ледник. Как только фельдшер ушел, он быстро оделся и открыл дверь в переднюю половину избы. Там была одна Любаша; она перед зеркалом переплетала косы.
- Ну, я ухожу от вас, Любаша. - Он встал перед нею, одергивая гимнастерку.
- А почему? Так бы и жили у нас, - тихо сказала она.
Волна теплых чувств поднялась в груди Захара, обдала жаром лицо: до чего же хороша была сейчас Любаша в своем пестреньком ситцевом платье, туго облегавшем округлые плечи, с толстыми косами и гордо посаженной головкой!
- До свидания, Любаша. Спасибо за все, - Захар протянул ей руку; от мгновенного порыва чувств захолонуло сердце, он слегка побледнел, было уж качнулся вперед, но удержался.
А Любаша все так же стояла, грустно улыбаясь, все крепче сжимая его ладонь своими сильными пальцами. Только сдержанное дыхание выдавало ее взволнованную настороженность.
- До свидания, Захар, - наконец сказала она, опуская глаза и покусывая губы. - Я, наверное, буду скучать по вас, Захар, - шепотом добавила она. - Заходите в гости. Я буду ждать вас…
- Спасибо, Любаша. Если будете скучать, обязательно зайду. - Захар растерянно улыбнулся и торопливо надел шинель.
- На Силинку сейчас пойдете? - спросила Любаша.
- Нет, завтра возьму справку. Может, достану денег, чтобы рассчитаться с вами. Переночую у своих товарищей, а завтра, если управлюсь, уйду на сплав.
- А вы у нас ночуйте.
- Не могу. С жильцом вашим не хочу больше быть вместе.
Любаша проводила Захара за ворота и показала ледник, где жили новочеркасские комсомольцы. Потом долго смотрела ему вслед, тоскливо прислонившись к могучему столбу ворот, подпиравшему двускатную крышу с узорчатым карнизом. Она не слышала, как кто-то подошел к ней сзади, и вздрогнула, почувствовав чью-то руку на своем плече.