4
Было уже поздно. Ася стояла, прислонившись к столбу веранды, и смотрела прямо перед собой. В темноте глаза ее казались еще больше, глубже, и звезды отражались в них.
- Зимой и осенью здесь очень тоскливо, - сказала она, - зато летом… Не правда ли, волшебная ночь?
Ночь действительно была хороша - вся наполненная мягким теплом, запахами дозревающих хлебов, чебреца и еще чего-то, очень свежего, долетающего с реки, - а самое главное - насквозь пропитана звуками: то очень громкими, то едва уловимыми, как шорох. Яростно перекликались между собой сверчки. Внезапно пробудившись, завели концерт лягушки и тут же притихли, будто передумали. Где-то совсем близко сначала фыркнула, потом глубоко вздохнула лошадь. Опять завели концерт лягушки и опять замолкли.
- Там тоже лягушки орали, помнишь? - шепотом спросила Ася.
- Помню, - так же тихо отозвался Корепанов.
- Сколько же это лет прошло? Семь или восемь?
- Восемь.
- Боже мой! Восемь лет! А будто вчера… Они - так же орали.
- Кто они?
- Лягушки. Они просто с ума сходили.
Она замолчала. И молчала долго.
"Интересно, смогла бы она ради подруги пойти на муку, на смерть, как та, в черном свитере? - думал Корепанов. - Нет, не смогла бы… Неужели я любил ее? Да, любил. И очень. Согласись она тогда, и я бы с ней на край света поехал, бросил бы институт, черт знает чего натворил бы. А сейчас вот стою рядом и думаю о другой, которую совсем не знаю, которую, быть может, никогда больше не увижу".
- Ты не жалеешь?
- О чем?
- О том, что было.
- Нет, конечно. Мне только кажется, что там со мной была другая.
- Я очень изменилась? - с тревогой спросила Ася.
- Нет, стала еще интересней, но какой-то совсем чужой. И потом, в глазах у тебя появилась грусть. Раньше этого не было.
- Я много пережила.
Она посмотрела на Алексея так, словно ожидала вопроса. Но Алексей молчал. Тогда она спросила:
- Тебе интересно?
- Интересно. Но если для тебя эти воспоминания тягостны…
- Пойдем к реке, - предложила она.
- Пойдем.
Она шла рядом, глядя вперед, и, нервно теребя тонкий шарфик, рассказывала. В голосе ее все время звучала грусть, словно она жаловалась на свою судьбу. Корепанову даже казалось, что она в чем-то обвиняет его. Будто бы это он виноват в том, что с ней произошло за все эти годы… Помнит ли Алексей ту записку, которую она написала ему, когда ушла? Она тогда просила его не приходить на вокзал. Но она все время ждала, до последней минуты. Если бы Алексей появился на перроне, она бы все бросила и пошла с ним уже насовсем, на всю жизнь. Но Алексей не пришел. Она ждала его и потом, уже в Одессе. Все надеялась, что приедет, во время каникул хотя бы. Потом началась война. Муж был зачислен в госпиталь. Последнее письмо она получила от него из Житомира. А спустя несколько часов пришла телеграмма от товарищей, которые сообщали, что он убит во время бомбежки.
- Если бы я его любила, мне было бы легче. Но я не любила его… А он был хорошим. Очень хорошим.
Она еще долго рассказывала о мытарствах во время эвакуации, о том, как похоронила мать на обочине дороги под Николаевом, как пришлось метаться из одного села в другое, спасаясь то от немцев, то от бомбежек, то от степных пожаров.
Да, ей пришлось очень много перенести. Ее подобрали где-то на дороге наши отступающие части и оставили вместе с другими ранеными здесь, в этой больнице.
- У меня оказалось рожистое воспаление голени. Началось заражение крови. И я погибла бы, если бы не Леонид Карпович. Это он спас меня.
Алексею показалось, что только сейчас, впервые за весь вечер, голос ее прозвучал искренне.
Они дошли до реки. Остро запахло осокой. Сквозь просеку в камышах виднелась широкая черная полоса воды, гладкая, неподвижная, и на ней - лунная дорожка. Она дрожала, и казалось, будто по черному бархату струится расплавленное серебро, убегая вдаль, к противоположному берегу, и теряется там у белого плеса.
- Ну, какая же я, право! - сказала Ася. - Не спросила даже, как он тебе, понравился? Он тебе нравится?
- Он хороший хирург, - сказал Алексей. - Да, да, он очень хороший хирург! Прекрасный.
Они возвратились. Алексей закурил. Ася стала на прежнее место у столба и запрокинула руки за шею. И опять звезды отражались в ее глазах.
- О себе ты так ничего и не рассказал.
- А что рассказывать? У меня ведь ничего особенного не произошло. После института работал. Потом - война. Сейчас вот опять работаю.
- Не женился?
- Она погибла на фронте.
Ася долго смотрела на него, словно раздумывая, спросить или не спросить, наконец решилась:
- Ты ее очень любил?
- Очень.
- Сильнее, чем меня?
- Это было совсем другое.
- Какое другое?
- Настоящее.
Ася опять долго молчала.
- Мне кажется, я очень виновата перед тобой, - сказала она, и голос ее опять прозвучал искренне.
- Не надо об этом…
Он поднес к глазам часы, стараясь рассмотреть стрелки.
- Я тебе постелю в столовой. А хочешь, можно тут, на веранде. Я принесу раскладушку, ладно?
- Люблю спать на свежем воздухе, - сказал Алексей.
Ася постелила ему. Он стоял, облокотившись на перила веранды, и курил.
- Спокойной ночи, Алеша, - сказала она.
- Спокойной ночи.
На следующий день, провожая Алексея, уже на станции Бритван сказал:
- Ты забудь, чего я там вчера наговорил. Болтал чепуху спьяна… Понравилась тебе больница?
Корепанов ответил не сразу.
- Больница-то понравилась…
- А что же не понравилось? - насторожился Бритван.
- То, что ты эту хорошую больницу в свою собственность превратил. И твоя монополия не нравится. Ты думаешь, тебя твоя сноровка держит? Мастерство? Нет! Послевоенные трудности тебя держат, отсутствие хороших специалистов поблизости. Но ты сам понимаешь: трудности - дело временное. А специалисты скоро будут. И хорошие будут, не какие-нибудь костоправы.
- За Андриенко обиделся? - спросил Бритван.
- Андриенко что? Он всю войну в медсанбате работал. Куда же ему с тобой тягаться?.. А мы вот его в институт усовершенствования пошлем. Тогда к тебе из его района пожалуй меньше ездить будут.
Подошел поезд. Алексей протянул руку на прощание.
- До свидания, Леонид Карпович, - сказал он. - Асю поблагодарить не забудь. И скажи, что это я не велел будить, чтобы проститься. И еще скажи, пусть не обижается за то, что придется на "ихтиозавре" поработать.
- На каком "ихтиозавре"?
- На моем "Буревестнике". Я ведь у тебя "Матери" заберу, Леонид Карпович, ему в областной больнице место. И физиотерапевтический тоже переполовиню.
Бритван посмотрел на Алексея как-то с удивлением, будто присматриваясь: не шутит ли? Потом криво усмехнулся и спросил не то с насмешкой, не то вызывающе:
- Как это говорится, был бы хлеб, а зубы сыщутся? Так, что ли?
- А что ж, верно, - согласился Корепанов. - Нужда научит калачи есть… Ну, прощай! А Леонова этого и Сенечкина обязательно пришли. И не затягивай с отправкой.
Он крепко тряхнул руку Бритвана и вскочил на подножку уже тронувшегося поезда.
Алексей положил свои вещи на полку в купе и вышел в коридор к открытому окну. Поезд отошел уже далеко, а Бритван все еще стоял на перроне, широко расставив ноги, и смотрел ему вслед. Алексей помахал. Бритван тоже вскинул руку.
Железнодорожное полотно стало сворачивать влево. Перрон закрыло густой рощей. Потом, когда он снова показался, там уже никого не было, только по дороге в Мирополье пылила тачанка.
Алексей долго стоял у окна и глядел на широкую степь, на редкие курганы, появляющиеся то там, то здесь. Мелькали телеграфные столбы. Солнце подымалось все выше и выше. Стало припекать. У самого горизонта показалось озеро, обрамленное деревьями.
- Марево, - произнес кто-то за спиной.
Отчетливое до реальности видение вдруг подернулось дымкой и медленно растаяло.
Да, марево. В эту пору миражи часто появляются в степи. Когда-то Алексей рассказывал о них Ане. Обещал: "Вот поездим после войны по нашей степи летом - насмотришься". Тоскливо заныло сердце. Он закурил. Затянулся глубоко - раз, другой, третий, но горечь воспоминаний не стала меньше.
"Пора бы мне привыкнуть, что ее нет, - подумал он. - А я все не могу".
5
Далеко от Корепанова, в Германии, в больнице лагеря перемещенных лиц, Аня так же стояла у окна и задумчиво смотрела перед собой. Операционная - на втором этаже. Отсюда весь лагерь перемещенных лиц как на ладони: широкий двор, высокие тополя вдоль каменной ограды, спортивная площадка слева и длинный ряд бараков напротив.
Утром шел дождь. На земле и на дорожках, окаймленных коротко подстриженными туями, блестели лужицы. Тополя - словно умытые.
Лужицы и зелень радовали глаз, а вид бараков угнетал.
Там, в этих бараках, набитых до отказа двухэтажными нарами, шла своя жизнь - тяжелая, наполненная постоянными ссорами, нищетой, детским визгом и слухами. Особенно слухами. Мужчины приносили их из кабачков, женщины - с базарных площадей, старики извлекали из газет, роясь меж строк, выискивая там то, чего не было и не могло быть написано. Они комментировали все: статьи, заметки, даже рекламные объявления торговых фирм. Мелкий, ничего не значащий факт они раздували до размеров сказочного джина и потом сами же пугались его.