- Кукуруза на приусадебном участке - дикость, - сказал Балашов. - И корова в каждом дворе - тоже дикость. От бедности все это, Алексей Платонович. Обнищали колхозы. Война все, будь она проклята! Машин почти нет. Тракторов… Разве нам столько тракторов нужно? - Он стряхнул крошки в пруд и стал аккуратно складывать салфетку. - Воду ведрами таскать, поливать кукурузу, - произнес с горечью. - Неужели вы не понимаете, какая это дикость? Было бы у нас машин сколько надо да удобрений бери-не хочу, да чтоб воду на поля… Знаете, что сделал бы тот же Калабуха? Взял бы свою коровенку за налыгач, привел бы к тому же Глыбе и взмолился: "Возьми христа ради, Иван Гордеевич. Избавь от муки мученической". А на приусадебном участке опять сад разбил бы и цветники - розы да гладиолусы. Не для торговли, нет: для собственного удовольствия… Да, вода в наших местах - большое дело. Я вот решил, как только разбогатеем немного, монумент оленя поставить. Представляешь себе, по одну сторону - река, по другую - степь неоглядная. Между ними - курган. А на том кургане олень стоит. Крепкий. С высоко поднятой головой, и рога у него - ветвистые такие. Красивая легенда заслуживает, чтоб ей памятник поставить. Я уже и курган облюбовал.
Он резким движением застегнул портфель и поднялся.
- Ничего, - произнес убежденно. - Все будет - и машины, и удобрения, и вода на полях.
- И Калабуха свою корову на налыгаче к председателю колхоза приведет?
- Думаю, что приведет. Не он, так сын его… - Балашов помолчал, огляделся вокруг и продолжал: - Колхозы станут богатыми, и Калабуха подсчитает, что куда выгоднее молоко в колхозе покупать, чем за коровой ухаживать. Будет это! А пока… Прав, пожалуй, Иван Гордеевич. Пока надо бы премировать Калабуху. - Он до хруста в пальцах сдавил лоб, потом опять поглядел на зеленый ковер и сказал - Хорошо бы вздремнуть часок-другой, да времени нет. Пошли, что ли!
Машина опять неслась по грейдеру, оставляя позади себя длинный шлейф желтой пыли. В лицо дул горячий ветер.
"Как бы все изменилось тут, если бы вода, - думал Корепанов. - Дорога превратилась бы в аллею, рядом - буйная зелень бахчей и садов…"
Грейдер кончился. Балашов свернул налево и выехал на проселочную дорогу. С обеих сторон ее тянулись уходящие до самого горизонта поля хлопка. Чахлые низкорослые стебли. Жесткие листья покрыты серой пылью.
Алексей вспомнил, как Глыба за ужином честил в хвост и гриву эту неблагодарную культуру.
- И какой дурень додумался в наших местах этот хлопок выращивать? В Узбекистане по тридцать пять центнеров с гектара берут. Вот и сеяли бы в Средней Азии. А у нас… Позорище одно. Еле по два центнера собираем, да и то… Какой же это хлопок?..
Алексей покосился на Балашова и спросил:
- Какой смысл в наших местах сеять хлопок?
Балашов глянул в сторону хлопчатника. Желваки под кожей щек у него вздулись тугими узлами.
- Ты думаешь, если я председатель облисполкома, так на все вопросы ответить могу? - спросил и нажал на акселератор.
Машина рванулась вперед. Алексей обеими руками ухватился за ручку. Балашов не сводил глаз с дороги.
Бешеная езда продолжалась несколько минут. Потом "виллис" опять пошел с нормальной скоростью. Алексей оглянулся. Хлопковое поле осталось далеко позади, слилось с выжженной степью.
2
Поезд пришел к станции Мирополье рано утром. Солнце уже взошло, большое, красное.
"Опять ветер будет", - подумал Корепанов.
Станционного здания не было. Только теплушка, поставленная на каменный фундамент, бассейн с помпой для воды - вот и все.
Поодаль от насыпи стояла нарядная тачанка.
- Корепанов! Кто тут Корепанов? - кричал крепкий дидуган, размахивая кнутовищем.
- Я Корепанов, - подошел к нему Алексей.
Старик обрадовался.
- Так цэ ж за вами Леонид Карпович меня послали, - сказал он. - Они хотели сами поехать, так не смогли: операция у них.
Тачанка была широкая, на мягких рессорах; лошади сытые, застоявшиеся: как только кучер натянул вожжи и прищелкнул языком, они с места же взяли крупной рысью.
Старик держался с достоинством. Встречные пешеходы почтительно здоровались с ним.
Алексея разморило. Так хотелось спать, что если бы не опасность вылететь на каком-нибудь повороте, он бы с удовольствием закрыл глаза и расслабил мышцы.
Больница стояла на холме, на окраине большого села. Строения утопали в зелени. "Что барская усадьба", - подумал Корепанов.
У ворот Алексея встретила сестра в белом накрахмаленном халате. Она сказала, что Леонид Карпович просил пройти к нему в операционную.
Алексей последовал за ней. Девушка повела его в душевую.
- Здесь можно помыться, - сказала она, - если хотите, под душем, а нет, так вот умывальник, сейчас принесу полотенце.
Алексею даже неловко стало от такой предупредительности. Но он с удовольствием умылся, глянул на сапоги и потянулся за своей сумкой. Но сестра и тут его предупредила.
- Вот щетки и крем.
Стоя у двери, она внимательно следила, как Алексей чистит сапоги, потом убрала щетки и сказала:
- Я провожу вас, - и, не дожидаясь ответа, пошла вперед.
Не успел он переступить порог предоперационной, как санитарка мгновенно шмыгнула в соседнюю комнату, и оттуда раздался мужской голос.
- Заходите сюда, Алексей Платонович.
Сестра сняла халат, висевший у двери на вешалке, - несомненно заранее приготовленный, - и подала его Алексею. Потом так же проворно поднесла шапочку и маску.
"Вот это персонал. Вот это выправка", - не переставал удивляться Корепанов, глядя на подтянутых сестер и санитарок.
Операционная была большая, светлая. Огромное окно - во весь проем стены - чуть затемнено зеленью деревьев.
- Рассчитывал до вашего приезда закончить. Так будто назло, две срочных, - сказал, не отрываясь от работы, Бритван. Он стоял чуть расставив ноги, высокий, крепкий. Из-под расстегнутого халата виднелась широкая, бронзовая от загара, спина.
Шла операция на желчном пузыре. Алексей сразу оценил мастерство, с каким оперировал Бритван. Он работал спокойно, уверенно, так, словно делает это, по меньшей мере, в тысячный раз. Может быть, эта легкость была и нарочитой, но все равно - так обращаться с инструментом и тканями мог только настоящий хирург.
Рану зашивала ассистентка. Зашивала тоже мастерски. Шов получился ровным, почти косметическим.
- Как фамилия врача, который вам ассистировал? - спросил Корепанов, когда они вышли из операционной.
- А что, понравилось? - спросил Бритван.
- Понравилось, - признался Корепанов.
- Хирургов у нас нет, - снимая халат, сказал Бритван. - Я - один. Помогают мне сестры. Причем, по очереди. Терпеть не могу незаменимых.
Он помыл руки. Вытер их. Полотенце бросил стоявшей начеку санитарке, надел белую шелковую рубаху, накинул пиджак и пошел к двери, приглашая Корепанова:
- Пройдемте в кабинет.
Коридор был длинный, широкий, залитый светом. Сестры и санитарки, попадавшиеся навстречу, быстро сторонились, уступая дорогу. Одной из них, невысокой, худенькой, Бритван бросил на ходу:
- Приготовь нам, Наденька.
И многозначительно вскинул два пальца.
Через несколько минут девушка вошла в кабинет с подносом, на котором лежало четыре бутерброда - два с ветчиной и два с голландским сыром.
- Спасибо, Наденька, - поблагодарил Бритван.
Когда девушка вышла, он открыл шкаф, извлек оттуда бутылку коньяка, поставил на стол.
- Подкрепимся чуть-чуть, потом я покажу вам больницу, - сказал он, наливая в рюмки.
Алексей выпил, взял бутерброд с ветчиной и, рассматривая розоватые ломтики ароматного мяса, не удержался от замечания:
- А вы здесь неплохо живете! Коньяк, ветчина.
- Я ведь старожил, - без малейшего намека на рисовку сказал Бритван.
Больница Корепанову понравилась. Это была старая земская больница, добротно сделанная и хорошо сохранившаяся. Все было здесь прочно и красиво: кровати с никелированными спинками, белье подсинено и накрахмалено, тумбочки выкрашены белой корабельной краской.
Хирургическое отделение было оснащено с особой заботливостью. Здесь и кровати лучше, и мебели больше, и дорожки выглядели совсем новыми, диваны затянуты в белые чехлы.
- Чувствуется привилегированное отделение, - сказал Корепанов.
- Своя рубашка ближе к телу, - усмехнулся Бритван.
Он иногда останавливался у койки, рассказывал об особенностях того или иного случая. Он умел коротко, в нескольких словах, рассказать о больном самое главное. И это тоже понравилось Корепанову.
В одной из палат Алексей увидел Марфу Полоненкову. "Ага, вот и она", - подумал он, словно заранее надеялся встретить ее здесь.
Полоненкова была смущена. Алексей поздоровался.
- Знакомая? - спросил Бритван.
- Сбежала от нас. Перед самой операцией выписалась.
Женщина стала что-то бормотать в свое оправдание.
- Да полноте, Марфа Игнатьевна, - сказал Корепанов. - Очень хорошо, что вы все же решились на операцию. Ведь у вас такая болезнь, что без операции - беда. - А про себя думал: "Ведь вот же как получается, люди из областного центра сюда едут, за тридевять земель".
Разъяснения Бритвана он слушал уже не так внимательно и оживился только, когда подошли к постели еще молодого человека с бледным - нехорошей восковой бледностью - лицом и впалыми щеками.
- Леонов. Двадцать семь лет. Абсцесс легкого, - коротко сказал Бритван и отошел к другой постели.
На ней лежал человек лет двадцати восьми, не больше. Карие очень живые глаза его с голубыми белками блестели тем нездоровым блеском, который характерен для больных туберкулезом.