Алексей бросил плащ и сумку на заднее сиденье и забрался в машину рядом с Балашовым.
Несколько минут ехали молча, потом Балашов спросил:
- У тебя что же, в больнице машины нет?
- Почему? Грузовую получил, - сказал Корепанов, - не бог весть какое чудо техники, но все же машина, в хозяйстве подмога.
- А по области - пешком?
- Да это ведь так, случайно, Степан Федосеевич. Как могу, так и добираюсь. Куда пароходом, куда поездом, а куда и на перекладных.
- И давно в дороге?
- Вот уже вторая неделя. Но зато почти все районные больницы посмотрел, а кое-где и участковые.
- Плохо с медициной?
- Плохо, - вздохнул Корепанов.
- В Мирополье не был?
- Завтра собираюсь. Вот из Рудневки прямо на поезд и в Мирополье.
- Ты позвони, пускай встретит. Станция там - за пятнадцать километров. - Балашов помолчал немного, глядя сосредоточенно на дорогу, потом спросил: - С Бритваном не познакомился еще?
- Вот познакомлюсь.
- Интересный мужик, этот Бритван. Хозяйственный.
- Слыхал, - сказал Корепанов.
- Его в главные врачи областной больницы прочили, да в обкоме чего-то не договорились. И районное начальство против. Обеими руками держатся.
- А кому охота хорошего работника терять?
- Это верно, - согласился Балашов.
Он круто повернул машину налево и выехал на широкий грейдер.
- А ведь Рудневка - прямо, кажется? - сказал Корепанов.
- Ничего, мы немного крюку дадим. Заедем в Олений заповедник. Бывал там?
Алексей отрицательно покачал головой.
- Вот и посмотришь, - сказал Балашов. - Место примечательное.
Еще до войны Алексей слыхал легенду об этом заповеднике. Собирался поехать посмотреть, да не довелось. А если верить легенде, место должно быть и в самом деле примечательное.
Спокон веков лежала там сухая ковыльная степь. Зимой по ней гуляли вьюги, наметали сугробы снега, ранней весной журчали звонкие ручьи, потом буйно зеленели травы, а летом горячий ветер выжигал все, один ковыль оставался.
И вот, давно это было, бежали из турецкого плена запорожцы. Были с ними и молодые парубки и девчата. Вел их молодой чернобровый казак по имени Андрий. А фамилию позабыли люди, потому что давно, очень давно это было.
Вывел Андрий беглецов в приазовскую степь, укрыл от турецкой погони в травах высоких и повел прямиком к реке.
Долго шли они. Кончилась пища, кончилась и вода. Видит Андрий, ослабли люди, еле на ногах держатся. А до реки еще далеко. Ох, как далеко. Что делать? Неужели погибать?
И тут повстречался им дед-бандурист, невысокого роста, сухонький, будто высушенный, волосы - белее ковыля.
Поведал ему Андрий свое горе и попросил:
- Помоги, дедушка.
- А почему не помочь, - отвечал бандурист. - Чтобы до воды дойти, ноги нужны, как у оленя. Хочешь, превращу я вас всех в оленей? Доберетесь до реки, напьетесь живой воды и опять людьми станете. Только услуга за услугу, сынку. Время мне помирать пришло. И хочу я у той синей воды найти свое последнее пристанище. Да только… не дойти мне туда. Заберешь с собой?
- Заберу, - сказал Андрий.
Взмахнул старик рукой - и все полоняне сразу же в оленей обратились.
Пошел Андрий впереди всех с высоко поднятой головой. А на спине - дед-бандурист. Поторапливает:
- Скорее, сынку, скорее!
Но чтобы бежать без устали, мало быстрых ног. Нужна еще и вода. А воды нет. Дует суховей, свистит в тонких стеблях ковыля, смеется:
- Теперь вы мои, полоняне, мои!
- Неужели погибать, дедушка? - спросил Андрий.
- Мой час пробил, - сказал старик. - Дай на землю сойти.
Опустился Андрий на колени. Сошел старик на землю, посмотрел на заходящее солнце и говорит:
- Видишь вон тот курган? Каменная баба на нем стоит. Так вот, у того кургана под землей вода. Ударишь о землю - и забьет родник. Только надо крепко ударить, сынку, очень крепко. - С этими словами опустился старик на землю и умер.
Уже совсем обессиленные добрались беглецы до кургана. Приложил Андрий ухо к земле, слышит - журчит вода. И давай копытом о землю бить. А земля, что камень, не поддается. Передохнул Андрий и опять колотить принялся. И так всю ночь. Уже зорька занялась, светать стало, а воды все нет и нет.
Взобрался Андрий на курган. Видит - лежат его братья и сестры, не в силах подняться, смотрят на него с тоской и надеждой, а у него кровь из-под копыт сочится. И вспомнил он, как сказал старик: "Только надо крепко ударить, сынку, очень крепко".
И собрал в себе последние силы Андрий, разогнался с того высокого кургана - и грудью об землю. И земля раздалась. И хлынула вода. И стало большое озеро у подножия того кургана. Только Андрий этого уже не видел.
Шли годы, вокруг озера выросли большие деревья. В самую жаркую погоду было тут прохладно, как майским утром на лугу. Олени паслись в степи, а воду пить приходили сюда. И отдыхали тоже тут. Они ведь не знали, что им надо испить воды не озерной, а речной, чтобы опять людьми стать. Андрий им этого сказать не успел…
Наконец показался заповедник. Алексей вначале принял его за облачко. Оно лежало у самого горизонта и по мере приближения все росло, росло, пока не превратилось в огромный зеленый курган.
Это было какое-то чудо. Сухая степь, выжженная, мертвая, упиралась в зеленую стену.
Балашов остановил машину в тени высокого кустарника. Они прошли по узкой аллее к пруду.
Вода в пруду была холодная, словно подземные родники питали его. Но никаких родников там не было. Просто пруд очень глубокий, и огромные развесистые деревья почти целиком закрывали его от солнца.
- Хорошо! - восхищенно прошептал Алексей.
Злой степной ветер не долетал сюда, только шелестел верхушками деревьев, прежде времени желтил листья, сбивал их, и они медленно падали, ложились на воду золотистыми бликами. В степи даже цикады притихли, а тут неумолчный птичий гомон, буйное раздолье зелени, золотистые блики на темно-голубом зеркале.
"И в самом деле - живая вода", - подумал Алексей.
- Вы знаете легенду об олене? - спросил он, выкладывая из полевой сумки на белую салфетку бутерброды.
- Знаю, - сказал Балашов, тоже вынимая из большого портфеля снедь - огурцы, вареные яйца, сало. - В действительности, конечно, было не так. Все было проще, прозаичней. Облюбовал эту степь богач-помещик, пробил артезианский колодец, выкопал пруд, построил усадьбу, вокруг усадьбы посадил деревья, понавез потом всяких диковинных зверей и оленей в том числе. Их здесь много было до войны. Во время оккупации немцы перестреляли всех до единого. Вот она, какая быль, - продолжал он, нарезая хлеб крупными ломтями. - Горше полыни эта правда для народа. А народ хочет, чтобы все красивое чистыми руками делалось и людьми с чистой совестью. Потому и придумал он такую легенду.
Ел Балашов с аппетитом и характерной для крестьянина неторопливостью, с уважением к еде. Он разрезал огурцы на половинки, густо посыпал их солью и, прежде чем отправить в рот, смотрел на них. И к ломтю хлеба тоже присматривался, прежде чем откусить.
Алексей бросал в пруд крошки хлеба и следил, как серебристые рыбки гонялись за ними. Иногда показывалась и крупная рыба. Выставив широкую черную спину с красным плавником, она тоже бросалась к хлебу, но, завидев людей, тут же испуганно уходила вглубь. И все это - прохладная вода, густо-зеленая трава на берегу озера, птичий гомон и сытое довольство природы - никак не вязалось с тем, что видел Алексей за последние дни, кочуя из района в район, - засухой, нуждой, недоеданием.
"Удивительное дело - вода", - думал Корепанов. На прошлой неделе был он в Степном, познакомился там с другом Гервасия Саввича - Глыбой Иваном Гордеевичем. И вот этот Глыба тоже мечтал о воде. Он показал Алексею местное чудо-юдо - усадьбу многодетного колхозника по фамилии Калабуха. Был у этого Калабухи на приусадебном участке сад вишневый - особая вишня какая-то, крупная, мясистая. Прошлой осенью поругался этот Калабуха с фининспектором, выплатил налог, а весной все деревья - под корень. А на их месте кукурузу посадил. И выросла кукуруза как в сказке - почти в три метра высотой. Початки огромные и по нескольку штук на каждом стебле. Иван Гордеевич говорил, что Калабуха со своего участка не меньше ста пятидесяти пудов зерна возьмет, потому что - вода. Усадьба у самой реки расположена. Утром - ни свет ни заря - он всех домочадцев на ноги подымает и давай воду носить. Вот и выросла. Не кукуруза, а лес дремучий. "Каждое утро специально хожу, чтоб полюбоваться, - говорил Глыба. - А в поле у нас вся пожухла".
Алексей рассказал об этом Балашову.
- Видел я это "чудо-юдо", - почему-то нахмурив брови, сказал Балашов. - Несуразица.
Алексей удивился: почему несуразица?
- Если колхознику на приусадебном участке выгоднее вместо вишневого сада кукурузу выращивать, это - несуразица.
- Такую бы несуразицу да в каждый двор, - сказал Алексей. - Было бы чем и семью прокормить, и для коровы хватило бы. Иван Гордеевич говорит, что этого Калабуху надо бы премировать. И, знаете, я тоже думаю, что надо бы…