Новая социальная модель, при всей своей логичности и целесообразности, не давала счастья в личной жизни, хотя и приближала новые горизонты. Чем шире границы морали, тем больше возможностей открывается человеку. Но, вопреки здравому смыслу и современному тренду, природа мужчины не менялась: рожденный собственником не делится ни с кем. Скупые сведения справочной службы Дома ассимиляции о состоянии жены, пока та находилась за его стенами, только раздували угли ревности. Стандартный ответ: температура нормальная, настроение хорошее или, что еще ужаснее, приподнятое – просто выводил Гаджи из себя. "Я страдаю, а ей хорошо. Секс со всеми, видишь ли, только поднимает ей настроение". Он и не предполагал, что будет так непросто с этим жить. Супруга выписалась с дородовым ордером на руках, который давал право вселиться в двухкомнатную квартиру престижного западного ассимиляционного региона Москвы. Кроме того, ей удалось устроиться ученицей кассира в один из близлежащих супермаркетов по протекции своего нового знакомого, из числа гражданских посетителей Дома ассимиляции. Это давало возможность и немного подрабатывать фасовщицей фруктов, не отходя, как говорится у русских, от кассы. Игорь Семенович возглавлял секцию "Рыба" в том же магазине и дважды посетил Нарги в последнюю неделю ее разлуки с мужем. Тогда они и сдружились, перейдя на близкие отношения. Он называл ее не иначе, как "друг мой", и имел на нее вполне конкретные виды в своем кабинете. Ему нравились азиатские девушки, и многим еще до законодательных актов государства он помогал с устройством на работу. Все эти обстоятельства только вносили смуту в непростую жизнь супругов. Гаджи не чувствовал себя главой семьи, его самолюбие было ущемлено не только сексуальной свободой, если не сказать больше, распущенностью, жены, но и ее финансовым превосходством. Новые регламентирующие документы Министерства труда продлевали до восьми месяцев срок обучения водителем автобуса и не давали, ввиду ежедневной занятости до десяти вечера, никаких шансов на совместительство во внеурочное время. Государство высоко ценило безопасность своих пассажиров и пешеходов.
Влечение к жене ослабло, но иногда, представляя ее с другими мужчинами, оно вспыхивало вновь, раздуваемое инстинктом обладания женщиной. В отличие от проституток, Наргиза ничего не позволяла Гаджи, хотя в его понимании только этим от них и отличалась. Обида и сперма не могли копиться бесконечно. Его доброе сердце не было резиновым. Хотелось противовеса пагубной независимости жены. Друзья по профсоюзу рассказывали о своих "победах" над русскими женщинами – как в складчину, так и без денег, по обоюдному желанию. Тогда Гаджи тоже попробовал это. Купить любовь даже на час стоило немалых средств, но раз в месяц на троих это было посильно. Приходилось делить час по двадцать минут и терпеливо дожидаться своей очереди. Работать одновременно со всеми девушки не соглашались даже за надбавку. Минуты триумфа стоили и денег, и ожидания. Становилось легче. Но стать бесплатным любовником у него никак не получалось. То был высший пилотаж, удел ребят постарше. Они обладали женщинами ближе к сорока, которые достигали к этой поре гармонии сексуального расцвета и голода, так как уже не были обременены вниманием своих мужей, как правило, лет на десять, а то и пятнадцать старше и в связи с этим стремящихся к компенсации своего очевидного старения романами с совсем молодыми особами. Девушки, почти вчерашние школьницы, опустошали не только кошельки, но и скудное содержимое яичек, потертых годами ношения семейных трусов, что не оставляло никаких шансов на выполнение постельных обязательств внутри семьи и самым естественным образом открывало женам дорогу к реализации своих свободных фантазий с приезжими горноазиатскими парнями. К слову сказать, русские женщины всегда были в меру щедры со своими жеребцами и одаривали их не только любовью, но и разными блестящими предметами: кусачками для ногтей, брелками, зажигалками, а также достаточным количеством монет для обеда в "Макдональдсе" по воскресным и праздничным дням. Вместе ни кафе, ни ресторанов они не посещали: только съемные для нужды квартиры, плату за которые многие подруги делили между собой, как, впрочем, и любовников. Последнее делалось исключительно для собственной безопасности. Известный многим, хорошо сцеженный самец не принесет никакой заразы в семью, да и не станет реализовывать преступные замыслы, даже если вдруг имеет таковые, по отношению к женщинам. Публичность – противоядие порока.
Автобусный парк располагался на окраине жилого массива, который заполнялся новыми москвичами из числа селян и жителей отдаленных сибирский городков. Эти люди, добывая Родине из глубин промерзлой земли газ и нефть, внезапно разбогатели и в спешном порядке приобретали своим детям столичную жилплощадь как для высоко культурной жизни, так и для получения престижного образования в лучших, как они полагали, школах страны. Как правило, срывались с доходных мест не всей семьей, а жены с детьми или бабушки с внуками. Расстаться с золотой жилой в одночасье не выходило, уж больно крепка была хватка денег и потребность в них. Мужчина-добытчик продолжал согреваться водкой в трудных природных условиях и не очень представлял себе другого рода занятий на новой обетованной земле. Природная тяга к прекрасному и лучшей жизни разъединяла семьи. Смешно, не в своей тарелке смотрелись и женщины, и приезжие школьники. Маска ошарашенности не покидала их лица даже во сне. Новый мир диктовал им свои правила игры, жизнь по которым казалась странной, необычной и одновременно необыкновенной.
Света с Югры жила большую часть года одна в трехкомнатной квартире: мама не могла надолго оставить отца в Сибири – сопьется и денег не будет в семье, как и прекрасного будущего единственной дочурки. Девочка ходила, когда было настроение, в десятый класс местной школы и широко, во всю русскую душу улыбалась. В ее улыбке, несмотря на открытость, была некая загадка. И вскоре Гаджи разгадал какая. В обеденный перерыв, как обычно, сокращая дорогу до продмага через детскую площадку, возле песочницы, чуть поодаль от малышей, он увидел Свету, которая сквозь зубы о чем-то говорила с крепким кавказским мужчиной в спецодежде строителя. Под мышкой тот держал три батона белого хлеба, а в другой руке – сигарету. Его оживленная речь приводила девушку в раздумья, и она, неспешно переминаясь с ноги на ногу, поддерживала беседу негромкими короткими фразами и глубокими кивками головы. Ее пышные светлые волосы были небрежно собраны в пучок, а на лице проступали множественные потухшие прыщики, как отголоски подросткового периода, глаза щурились от солнца и позднего пробуждения. Света, в подтверждение своего сонного состояния, длинно зевнула, не прикрыв рот.
– Так вот, значит, кто тут у нас помогает мужчинам пережить разлуку со своими женами?
Гаджи услышал веселый низкий голос, и девушка в ответ снова широко улыбнулась и что-то неразборчиво пробормотала, глядя куда-то в небо. Мамаши со сдержанным осуждением и состраданием смотрели на девушку-ребенка и жадного до порочной связи кавказца. Спустя десять минут, когда Гаджи возвращался из магазина, мужчина все еще забрасывал объект своего вожделения конкретными вопросами и вбивал номер девушкиного телефона в свой мобильник, который держал в руке вместо догорающей в траве сигареты. Недели две спустя также днем Гаджи снова встретил девушку уже с другим мужчиной, ниже ее ростом, смуглым и плотным. Они шли, обнявшись, и его широкая волосатая кисть лежала на задних карманах белоснежных штанов Светы. Девушка негромко смеялась, а мужчина обещал купить ей что-то незначительное и обыденное: то ли трусы, то ли сигареты – неважно, совершенно будничное и не обременительное ни для кого. Не сходящая с лица радость и при этом доступность для всех без каких-либо значимых дивидендов наводила на мысль о душевном нездоровье или глубокой педагогической запущенности школьницы. По крайней мере, Гажди решил прояснить этот вопрос для себя самостоятельно, а там как получится: ей уже хуже не станет, а ему терять с такой женой тоже нечего. В конце концов, мужское здоровье надо беречь смолоду, и регулярный секс для этого просто необходим.
Уже через неделю, в начале обеденного перерыва, он встретил Свету во дворе ее дома: та стояла у подъезда, и загорала, подставив сонное лицо солнцу.
– Эй, девушка, я тебя полюбил и хочу на тебе жениться, – не смог ничего лучше придумать Гаджи.
Света открыла глаза и непонимающим взглядом уперлась в незнакомого юношу, затем широко улыбнулась и доверчиво спросила:
– Правда?
– Ну, вроде, да.
– И колечко мне подаришь?
– Конечно. Стой тут. Я через пять минут вернусь.
Гаджи мигом добежал до ближайшего киоска "Союзпечать" и вернулся с купленным за двадцать рублей желтым колечком из прозрачного пластика.
– Все, давай пальчик сюда!
Девушка покорно протянула руку и получила подарок на подошедший по размеру палец.
– Вот, теперь ты только моя. Немедленно приступай к своим обязанностям жены.
– Целоваться будем? – с замиранием в голосе, прикрыв глаза, спросила Света.
– Да, но только когда ляжем. Ты на каком этаже живешь?
– На пятом.
– Тогда бегом в постель, у меня всего сорок минут осталось до конца обеда!
В квартире было не прибрано. Несвежее белье, подобно темной озерной воде с разводами бензиновых пятен, бесформенной рябью покрывало вдавленное пространство полуторной кровати. На ламинате красовалось несколько затоптанных окурков.
– Так, сейчас быстро снимай трусики и ложись, а потом чтобы в квартире все было чисто, уберись – не люблю грязь в доме. Завтра приду и, если не уберешься, сниму кольцо и брошу тебя.