– Девочки, милые мои, но что я могу поделать? Ну, какие-то таможенные проблемы у ваших коллег по радости материнства. Не пропускают их пока в Россию. Конечно, секс – дело добровольное, но я прошу просто пойти мне навстречу, войти в мое положение, как я входил неоднократно в ваше. Если вы уйдете завтра к мужьям, – а вы имеете на это полное право, – то спрос мужчин превысит наше предложение по ассимиляции. И что мне делать тогда? Ограничить рыночными механизмами интерес потребителя я не могу, так как работаю по госрасценкам. А доля женщин, допущенных к электронным торгам, не может превышать, согласно нашему уставу, десяти процентов от численного состава за ассимиляционный месяц. Остается одно – увеличить нагрузку на ваших подруг. Но мы-то с вами понимаем, что и восемь мужиков в день перебор, а им придется тянуть лямку на одиннадцать человек до часу ночи, и это при самом благоприятном раскладе: без импотентов и любителей медленных движений с долгим созерцанием.
Девушки молча переглянулись и опустили взгляд на колени, будто стыдясь своего положения, которым они теперь подводят весь коллектив единомышленников. Не теряя женственности в голосе и движениях, мужчина продолжал:
– Лапы мои! Ну, что будем делать? Кто поможет мне? Я со своей стороны гарантирую вам только взрослый контингент клиентов-укропов, безопасных для вашей беременности. Огурцы-срочники теперь не для вас.
Скованные нерешительностью, женщины молчали, но по всему было видно, что внутренняя борьба идет в сердце каждой. Сопричастность к общему не давала шансов на безразличие ни одной из них. Девочкам надо было просто помочь, подтолкнуть к правильному решению. Как человек опытный в тонкостях женских чувств, все же десять лет работы в школе завучем не проходят бесследно, мужчина встал со своего места, похрустел суставами пальцев и шеи и, глядя с высоты своего положения, твердым голосом обиженной женщины произнес:
– Так, кто не с нами – поднимайтесь и, милости просим, на выход. Любовь по расчету мне не нужна.
– Аркадий Аркадьевич, – Нияра встала со своего места, ее густой румянец указывал на искренность женщины. – Я здесь самая старшая из девочек. Почти четыре месяца ждала зачатия, как чуда небесного, каждый день. Ваша поддержка, ваше внимание и беседы в конце смены очень сильно помогли мне. Благодаря вашим словам я снова поверила в себя как женщину и теперь жду ребеночка. Вы для меня и есть отец моего малыша, зачатого здесь, да и для других девочек тоже. Мы вам очень благодарны и своей любовью заплатим за вашу любовь.
Губы Аркадия дрогнули, он достал розовый платочек и, отвернувшись, промокнул им сухие холодные глаза, потом смачно, для убедительности высморкался, не оставив ни у кого сомнения в искренности своих чувств, которые почти мгновенно "заполнили" крупный нос мужчины.
При всей своей женственности Аркадий Аркадьевич умел держать слово и вел себя, как настоящий мужчина. Действительно, и к Нарги, и к ее соседке за стеклом приходили теперь все чаще мужчины средних лет из числа гражданских, которые при встрече больше говорили о сексе и своих былых успехах на этом поприще, чем занимались им. Они не утомляли разговорами, и беременные девушки охотно поддерживали беседу, по-доброму подсмеиваясь над героями ассимиляторами, которые всерьез считали себя будущими отцами своих нерусских детей. Движения их не были избыточными, как у молодежи, не было в них и чрезмерного напряжения, внутренне ощущаемого женщиной. Но излишний вес, которым, как правило, обладали эти мужчины, не давал возможности дышать полной грудью и полностью расслабиться. Чтобы хоть как-то ускорить их разрядку, приходилось прибегать к запрещенным приемам, но система охлаждения не включалась: беременных оберегали от стрессов. Зуд в натруженной промежности потихоньку стихал. Три-четыре контакта в день давались Наргизе легко, и даже получалось поспать после обеда. Она читала в каком-то женском журнале, что дневной сон очень полезен беременным, и теперь охотно следовала рекомендациям автора той статьи. Выбившись из уже привычного ритма жизни, девушка посвящала свободные часы раздумьям. Лодка ее времени вдруг в одночасье попала в штиль, и от этого берег мечты казался все еще недосягаемым. Она вспоминала черты мужа – лицо Гаджи, но почему-то опять, теперь уже каждый день после их единственной встречи, всплывал образ Алексея. Яркие переживания, которые ее связывали с молодым супругом, никак не попадали в сеть памяти, проскальзывали сквозь нее, не задерживаясь больше чем на мгновение, и почему-то вновь появлялся Алеша, и мысли о нем вызывали не только прилив влаги, но и сомнения в правильности выбора на всю жизнь. Нарги понимала, что, кроме мужа, она не нужна ни одному из мужчин, которые были с ней, как бы те в порыве страсти не клялись ей в любви – цена их словам была соизмерима с пустотой. С супругом любовь была скреплена расчетом – негласным контрактом прожить жизнь вместе в лучшем для жизни месте. Но чувства, как это бывает всегда, не признавали аргументов логики. Ей хотелось верить, что и Алексей испытывает к ней то же, что и она, вспоминает ее по-доброму и, возможно, даже с любовью. Что желания его так же близки к ее собственным, как близок теленок к молоку матери. Нарги полюбила. Теперь все, что было в ее жизни до этого русского парня, казалось ребячеством. И даже самое романтичное воспоминание о ее связи с Гаджи в поезде дружбы до Москвы было не более чем игра тела без участия сердца. Хотя тогда это воспринималось и серьезно, и чувственно одновременно. Двое суток юные семьи добирались в плацкарте до самого сердца России, но был в этом составе и один купейный вагон, куда по очереди отлучались молодые пары. Раскрасневшиеся уже до и, тем более, после посещения вагончика любви, супруги с опущенными глазами прижимались влажными спинами к узкому проходу, учтиво пропуская товарищей по путешествию. Плотная воздушная смесь пота, спермы, тонкой резины и влагалищной слизи выполняла малое пространство каждого отсека любви, где страсть, опираясь на силу закона, обнажала самые низменные чувства человека и возводила их в ранг чуда. Но теперь туман этих воспоминаний окончательно развеялся, и горячее солнце нависло над чистым песком бескрайней пустыни ее сердца. Связь с Гаджи оказалось в далеком прошлом, в другой жизни, в жизни до любви. Граница между прошлым и будущим была проведена.
Глава 10
– Что ты опять не в настроении?
– Отстань. Не хочу ничего говорить. Ужинай сам. Я поела.
Неуклюже, как и все беременные на позднем сроке, Нарги засеменила в спальню, щелкнула пультом и застыла перед экраном. Несложный сюжет сериала тусклым мерцанием заполнил небольшую комнату.
После возвращения Наргизы в семью отношения не складывались. Возможно, достигнутая цель больше не связывала попутчиков, а может быть, юношеская, некрепкая, почти детская любовь так же внезапно погасла, как и вспыхнула. И это было бы самым простым объяснением, которое устраивало обоих. Однако потребность друг в друге зародилась раньше, чем желание уехать в Москву, намного раньше. Их чувства были настоящими и чистыми, как первый снег на склонах горного пастбища. Но и бесспорно очень ранимыми. И вот рана была нанесена. Гаджи охватили сомнения и в телесной верности любимой до свадьбы, и в нравственной чистоте после нее. Конечно, он читал, что не у всех девушек появляется кровь во время известных событий, но, когда Нарги не позволяла ему делать это на протяжении трех лет, она была совсем не против осторожных движений в этом закрытом до брака месте. И вроде там все было как надо: влажные пальцы скользили по запретному плоду, тщательно познавая насыщенные нежностью складки и не причиняя им никакого вреда. Да и не было необходимости настаивать на позоре девушки и ее принадлежности ему навсегда до официально оформленных отношений. Желание обладать друг другом удовлетворялось более интересным и безопасным способом.