Юрка молчал. Не участвовал в беседе и не рвал её нитей Легко молчал. Сразу видно - принимал бабку, дорожил. Он, может, и в свою странную живопись так легко шагнул из этого "Мугай-острова"…
А плечо ныть перестало. И больше не напоминало о себе. И голова не кружилась: хорошо, когда о тебе кто-то кого-то попросит.
* * *
На другой день Виталия прямо с первого урока вызвали к директору. Он шел пустынным коридором и недоумевал: чего бы?
Когда подошел к учительской, оттуда вынырнул Костя Панин - Виталий часто видел его возле Юрки.
Кабинет Пал Палыча был домашний, не страшный. И сам директор сидел в раздумье, опершись руками о стол. Старичок и старичок. Он не сразу заметил Виталия. А заметив, подошел, обнял за плечи, стал говорить, ещё не отбросив, видно, того, о чем думал:
- Мм… Да… Разные люди получаются. Ведь вы, собственно, уже взрослые, а?
- К… конечно, Пал Палыч.
- Как мама?
- Ничего.
- Ах, какой она прекрасный педагог! Трудно ей на фабрике?
- Очень. - И поглядел вопросительно на директора: что же, мол, ты?!
Старик развел руками, поднял плечи, - достаточно выразительный жест.
Виталий промолчал, потому что хотя и был разговор о работе вместо школы, но мысль о вузе еще не отстала… А собственно, почему он спрашивает?
- Видишь ли… У нас здесь отличный лесной техникум… А ты, я знаю, любишь биологию… Понимаешь, бывают обстоятельства…
Виталия это обидело. Его косвенно обвиняли в лени - что вот, мол, матери трудно, а он… Но ведь он помогал, сколько умел.
- Т…тогда уж пойду работать.
- Не только в этом дело. Вам лучше пока пожить здесь. Понимаешь меня? - Пал Палыч глядел, пытаясь протянуть между ними из глаз в глаза пить, связавшую бы их разговор: что вот, мол, они оба знают и не вкладывают свое знание в слова. А ведь Виталий не знал. Стоял молча, сжимал в кулаке деревянного идола, которого редко оставлял дома (а когда оставлял, почему-то прятал). И вдруг это осязание дало едва уловимый сигнал, молнией домчавший не осмысленную, но точную весть: отец!
- Ч…что с ним, Пал Палыч?
Но директор уже отвел глаза, и все встало на свои места. Он как бы закрыл русло, по которому могла потечь откровенность. Точно как это делала мама в подобных случаях.
- Не знаю, мальчик. Просто твоя мама подумала, что так будет лучше, а тебе сказать не решается. Просила меня.
- К…конечно, - ответил Виталий, опустив голову. - Как захочет мама.
- Ну вот и договорились, - вздохнул старик. - Вот и ладно. А теперь скажи: что с тобой вчера приключилось?
- Вроде бы ничего.
- А с дерева прыгал? Не стыдно тебе, такой взрослый… И вот - ушибся.
- И…ничего, Пал Палыч, все прошло.
- Прошло-то прошло, да… знаешь ведь, разные есть люди. Вот и ко мне тут заглянули, как бы сказать получше… ну, доложили, что ли…
- Про дерево?
- Нет, про бабушку Устинью. - Пал Палыч теперь глядел светло и открыто, и было ясно: если и сердится, то не на него. - И просил Бурова позвать, вот вы мне и…
В это время в дверь постучал и вошел Юрка Буров.
- Вы меня звали, Пал Палыч?
- Да, да. Усаживайтесь оба. - Директор указал на потрёпанный дерматиновый диван. - Так вы, я полагаю, в бога не верите. Как же тогда верите в колдовство? Ведь если нет бога, нет и его антипода - сатаны, нечистой силы, которую можно заклясть, выгнать из человека всякими шаманскими причитаниями. А?
Юрка опустил голову, и краска медленно поползла к его ушам, разошлась по щекам, по лбу.
- Что скажешь, Юра?
Он не поднял глаз и ничего не сказал.
- Я тебя спрашиваю, Буров.
- А я бы ее ни на кого не поменял.
- Кого?
- Бабку.
- Это прекрасно, - очень искренне выдохнул старик, - Это очень распрекрасно. Но любовь к человеку - одно, а любовь к его делу - другое. Разве не так?
- Нет, - ответил Юрка тихо, опустив голову. - Не может плохой человек делать хорошие дела, а хороший - плохие. - И добавил, впервые глянув прямо: - Так я думаю.
- Ты прав, конечно… - закивал старик. Голос прозвучал так, будто за этой фразой должна была следовать другая - через "но": "Ты прав, но…" Однако не последовала. Он опять задумался и потом стукнул ладонями о стол. - Да. Прав. - И, опираясь на эти ладони, поднялся. Прошел три шажка до двери - и обратно (кабинетик крохотный, и пошагать-то негде).
Потом опять сказал, будто сам себе:
- Но ведь бывает и косвенная вина.
Он опять думал что-то свое и как бы нехотя вернулся к разговору:
- Ведь вот, к примеру, бабушка: к ней идут, как к доктору. А она не все же знает. Верно?
- И доктор не все, - совсем уже шепотом отозвался Юрка. - Но она очень хочет доброго. И делает. Вчера пришел к ней один - из-под самого Архангельска приехал, - у него вся кожа заволдырилась. Чешется весь. Денег, говорит, на мази перевел, - можно дом-пятистенок построить.
- Ну?
- А ушел - уже полегчало. Сегодня опять придет.
- И ты веришь в это?
- Во что?
- Что полегчало?
- Так видно же. И он сам сказал: "Легше".
- А что видно?
- Кожа побелела. Бабка часа два вокруг него колготилась. Она ведь не один причет - у нее и травы, и примочки травяные.
Пал Палыч согласно покивал головой.
- Ну вот что, пареньки. Давайте договоримся так: ты, Виталий, в случае чего обращаешься все же к врачу. А ты, Юра, все это, что ты рассказал, держишь при себе. И прошу, убедительно прошу - школьников моей школы ни во что такое не вовлекать. Ясно? А то мне вот приходят… сообщают… И я обязан…
- Да, - кивнул Юрка. - А кто?
- Ну, зачем же? Такого человека, конечно, стоило бы хорошенько выпороть. Но не по моей же инициативе, верно?
И он проводил ребят до дверей.
Всю дорогу до своего класса Юрка недоумевал: кто и зачем?
А Виталий не смог высказать своего предположения (нет - уверенности), потому что получалось, будто он боится, как бы Юрка не подумал, что это он, и из-за этого хочет замарать Юркиного дружка.
- Плюнь, - говорит он. - Ну, трепанул кто-то, кто видел.
- И чего лезут, чего в душу лезут? - разводил руками Юрка. - Ну ладно. Им всем до бабки - огогошеньки, как далеко! И Пал Палычу тоже, не думай. Ишь ты - "косвенно". Не хочешь - не делай, а уверен, что хорошо, - валяй.
* * *
Бабка лежала на большой кровати, которая пустовала в ожидании ее дочки, Юркиной матери. А та как ушла на фронт, так и сгинула. Вначале, правда, присылала фронтовые треугольнички - тетрадный листок и на нем несколько ровных строк её замысловатого почерка в завитушках: жива, здорова, пишите о себе. А потом вдруг сообщение о её контузии, и всё. Кто-то из бабкиных клиентов посылал запрос - ответили, что жива.
Сейчас на столе лежало письмо, но Юрка не заметил, глядел на бабку. Он думал рассказать ей о сегодняшнем, потому что оно обидело сутью своей - форму-то Пал Палыч выбрал добрую: кто смеет подглядывать, судить, доносить?!
Юрка тогда впервые столкнулся с этим. Но как скажешь, если больна? Бабка перемогалась давно, с самого того дня, как узнала о дочкиной контузии. Но сегодня совсем почернела, запали глаза.
- Юраша, - сказала бабка и поманила сесть возле, - занемогла я. Если помру, злом не поминай. Людей не слушай. Я не так, может, жила, и по хозяйству поплоше других, и тебе вот с матерью оставить нечего. Дак ведь мне дано было. Дано мне это. Нет моей воли скинуть.
- Что дано? - наклонился к ней Юрка. Он знал, о чем она. Но ведь бабка никогда не говорила с ним об этом. А после сегодняшнего ему хотелось ясности.
- Знать кое об чем дано… врачевать, заговаривать.
- Как это?
- А я и не знаю, как сказать-то.
Она отдышалась тяжело, прикрыла глаза.
- Не свободна я, вот что. Будто что во мне живет и приказывает: "Твори то, твори это".
Старая лежала прямо, и темные глаза ее, устремленные на Юрку, постепенно обретали живость. Точно бы легче ей стало от высказанного, от внимательного Юркиного беспокойства.
- Тебе бы передала, да молод. Вон какой взбалмутной пришел. А тут покой нужен. Большой.
И вдруг добавила:
- Мамку жалей. - И кивнула в сторону стола.
Юрка схватил письмо, стал глядеть на знакомые закорючки. Скорее догадался, чем прочитал, так они были неразборчивы: "Еду домой покалеченная. Принимайте, какая есть. Все же за вас воевала".
Юрка отошел к окну, смотрел на улицу. Напротив их избы ничего не было - только проезжая дорога да веретёнышки пыли по ней. Дальше - зеленая лужайка, зеленая, с травой и кустами, и берег, обрывающийся к реке, - коричневая кайма её на глубине и желтая от песка - у того берега. И там зелень, луга. Хорошо всё же у нас, - так думалось, думалось для отвлеченья, чтобы еще какой-то миг не представлять себе этого вот: "…принимайте, какая есть…" А какая есть?
Юрка хорошо помнил мать, хотя больше бывал с бабушкой. Помнил, как она приходила с поля - в белом платке, закрывавшем лоб и завязанном сзади, в выгоревшем платье. Ему нравилось, как она крепко ступает по половицам босыми ногами, как сперва сердится - отойди, мол, устала! - а напьется молока с хлебом (стоя пила, никогда, бывало, не сядет!), так и улыбнется вдруг. И тогда видно, что зубы у нее белы на загорелом лице, а глаза нестроги.
- Ну, неслух, давай за вихры-то оттаскаю!
И вцепится сильными руками в волосы - щекотно, не больно. А он вырвется, побежит, она догонит, - а то я не догонят, - и пойдет у них возня да кутерьма! Бабка никогда не угомоняла их.