Они обнялись и заплакали обе, а старик стоял возле своей машины, и глядел на них, и тоже плакал. И Юрка просил кого-то, - может, судьбу: пусть вернется его сын, какой-никакой, пусть вернется! Пусть та женщина в черном платке не загинет в нищете и горе, пусть воздастся ей за доброту, которая победила все же!
Юрка тряхнул головой, взбежал по ступенькам (мама с бабушкой уже были в горнице), потом вернулся к шоферу:
- Пойдемте к нам. Ладно? Как вроде к себе. Пойдемте.
И вошли вместе.
Да она не так уж и изменилась-то, мама!
Да она и смеяться-то может!
И голос-то у нее хорош, и зубы белы.
- Мы с бабушкой, мам, об вас заботиться будем. Верно, бабушка?
- А как же, а как же!
В комнату через окна и дверь заглядывали соседки.
* * *
Уже целый год Виталий не ходил в школу.
- Ну и как? Нравится? - допытывал Юрка.
- Еще два года - и техник-лесовод.
…мерная вилка…
…гониометр…
…буссоль…
- Интересно?
- …Экономика лесного хозяйства, лесоводство… Да, очень. Это вообще, Юрка, все здорово.
- Что именно?
К тому времени они привыкли видеться часто. Но всегда - по случайному совпадению путей, без сговора. Дружба шла к ним на ощупь.
На этот раз вело их в лес, коричневый, уже почти облетевший, но еще теплый, сухой. Постояли возле дуба, с которого когда-то Виталий прыгал.
- Гляди, зеленый еще, - подивился Юрка.
- А знаешь почему?
- Ну?
- Из-за листьев. Так они устроены, что слабо испаряют воду, слабее, чем у других деревьев. А значит, и питательные соки поступают медленнее. И поэтому все в дубе замедленно - и рост (ведь дуб растет дольше всех), и весной-то он никак листья не развернет, и осенью никак их не скинет.
- Как я! - засмеялся Юрка.
- Ты все к себе примеряешь?
- Нет, Виталий, точно, я туговатый какой-то. Во что упрусь… клещами тащи! Вот что мне эта живопись, а? Я режиссером буду. В кино. А начал - и не оторвусь. Сколько красок извел. Но все же вышло кое-что. Вот с той осы начало получаться. Я, знаешь, чудную штуку заметил. Сказать?
- Давай.
- Только не смейся. Ты мне везение приневолил.
Виталий промолчал неловко и счастливо. Не мог, никогда не мог он уловить Юркиных ходов.
Юрка тоже чуть смутился. Поднял с земли лист того самого дуба. На гладкой его поверхности красовался орешек, похожий на подрумяненное яблочко.
- А про это знаешь? - спросил Юрка.
- Знаю.
- Ну?
- Орехотворки.
- Кто-кто?
- Есть такие насекомые - орехотворки. Они откладывают в листья свои яички, и получаются вот эти орешки - галлы называются.
- Откуда знаешь? - жадно и завистливо выкрикнул Юрка, и подвижная ноздря его вздернулась. - Откуда?
Виталий пожал плечами, будто оправдывался.
- Прочитал, Юр. Раз уж взялся за это… У меня память хорошая. - И вдруг добавил несуразно: - Хочешь, бери книги. От отца библиотека осталась знаешь какая!
Почему-то сказал "осталась", будто отец умер.
И сам испугался. И замер весь. И не хотел, чтобы Юрка спрашивал. Тот не спросил. Молчал, молчал. Потом заговорил о другом:
- А ты не соврал, что тебе там нравится, в твоем лесном?
- Разве не интересно?
- Не в том дело. Ты как-то сказал эдак: "Раз уж взялся", будто сам себя приневолил.
Виталий ловил живой интерес к себе, и оторопь понемногу отходила.
- Я, Юрк, и правда приневолил. Сумею ли только объяснить… Интересно - во как! Нравится. А - не мое.
- Как это?
- Ну, будто живу в чужом доме. Хороший дом, теплый, а не мой.
- Как же понять-то?
- Мне, Юр, чего-то побольше этого хочется. Пошире. К примеру, я знаю, как измерить возраст молодой сосны - по мутовкам.
- По чему?
- Ну, ветки у сосны расположены по бокам ствола, кольцами - мутовками. Каждый год появляется новый круг - новая мутовка ветвей. Вот и считай. Просто. А почему у той же сосны между опылением и созреванием семян проходит почти два года? Пыльца сосны отлично приспособлена для полета - у каждой пылинки по два воздушных пузырька. На семяпочку она попадает запросто, ведь - сам знаешь - сосны голосемянные. А потом зреет, зреет: лето, осень, зиму, и к следующему лету наконец трубка пылинки достигает яйцеклетки. Шишка растет, а семена будут не осенью, а пролежат всю зиму, до апреля. Почему так устроено? Чтобы не было много сосен? Но чем сосна хуже ольхи, которой на все это хватает года?
Или зачем цветет ранней весной фиалка, когда еще нет насекомых и некому опылить цветы? Ведь эта фиалка - ее зовут "удивительная" - пустоцвет. А размножается она совсем иначе, без участия цветка.
- Может, для красоты? - неуверенно сказал Юрка. И Виталий кивнул ему:
- Вот-вот. Загадка. А заниматься я этим не буду - это ясно. Будет не до того. Нам уже объяснили насчет практической работы и трудностей.
Виталий сам себе не говорил этого. И теперь, вложив неясное ощущение в слова, заволновался. Как быть?
Юрка долго молчал, прикидывал. И мягко не то утвердил, не то попросил:
- Знаешь что? Мы вместе сделаем фильм. Такой… Ну… Чтоб как все равно утки по небу тянут. Высоко и грустно… Не очень такой сказанный.
Было ясно - Юрка щедро предлагает свое: возьми, может, подойдет?
И Виталий засмеялся с облегчением:
- Непонятный?
- Понятный, понятный, у кого есть чем понять. Не одна ведь башка нужна, а еще что-то, верно?..
Иногда они вместе ходили в кино. Шли порознь, а после фильма прибивались друг к другу.
- Я бы не так, - часто говорил Юрка. - Не так бы совсем. - А как - и сам не знал.
Однажды поточней выразил недовольство:
- Очень уж все рассчитано! Знаешь, как избу строят: это бревно, потолще, - сюда, это - сюда… И то другой раз коня на крыше вырежут. Без надобы вырежут. А тут - все в дело пошло. Дощечки лишней не осталось. А ведь фильм - он вот сюда, в душу, запасть должен. Чтоб на нем свое думалось, нарастало. Значит, не надо всё-то уж до нутра обнажать. Оставь себе. Себе и мне. Верно? - И вдруг добавил тихо: - А у меня мать вернулась. Сколько времени по госпиталям провалялась после войны. И никак теперь места не найдет. Все мечется, все мечется. - И еще тише: - А я в шоферы иду. Зовет один себе в подмогу. У него сына на фронте убили. Он днем будет работать, я - вечером.
Впервые Виталий слышал от Юрки обычную, бытовую речь. И вдруг понял: Юрка-то совсем взрослый! И позавидовал, как тот легко сказал о том, что болело. А он бы, Виталий, не смог. Нет, не смог бы.
Именно тогда Виталий завел толстую тетрадь, не зная, что она захочет сопутствовать ему все годы. (Впрочем, - вы не замечали? - так часто бывает со спутниками: только приобрети их, а там уж…)
Из тетради
22 октября.
А может - у меня невыраженные склонности? Может, я просто - трава, которая должна отдать стебель и корни? Но зачем тогда я так остро помню? Зачем тогда бродит внутри, если - трава?
Отец бы… Что я сказал сегодня! Если бабушка Устинья лечит словом, то, значит, словом и убить можно. Папка! Я верю, что ты жив. Я буду повторять это, пока не вернешься.