Всего за 269 руб. Купить полную версию
В итоге получалось, что судьба даёт человеку право выбора, включая право на отказ от права быть ею выбранным, но не позволяет ему в этом театре самому стать режиссёром. Одновременно самой себе она может позволить всё - она агрессивна, безответственна, беспринципна и разнузданна. Имей она как сущность человеческое воплощение, так что с ней можно было бы говорить на языке медицины и юриспруденции, её наверняка упекли бы в психушку. Оттого и все её неустрашимые "партнёры" в оценке обывателя зачастую выглядят по меньшей мере "людьми не в себе".
"Но какова метафизическая суть судьбы? - вновь шевельнул мозговой складочкой Андрей. - Имеет ли она некую роевую природу и приписывается отдельной единицей к каждому новорожденному, подобно ангелу-хранителю или напротив, искусителю, либо она одна во всём и, прости Господи, подобно Божественному дыханию, вездесуща?" Впрочем, собственный вопрос показался Норушкину до хрестоматизма схоластическим: судьба, как о ней ни суди, определённо являет собой причину высшего порядка, до которой ум человеческий не досягает, а значит, и толковать о ней (причине) было бы глупо, самонадеянно и дерзко.
Как из такого материала сплести ловушку для смысла, было решительно не ясно.
3
В зоомагазине "Леопольд" на Кирочной, полюбовавшись узорчатыми змеями, сонным вараном и мохнатым насупленным птицеядом, Андрей купил самую большую - с кольцом и жёрдочкой - клетку, пачку отборного зерна "Вака" плюс медово-яичные палочки "Катрин" - Мафусаилу на десерт. Патриарх заслужил, да и, поди, оголодал на воле.
На обратном пути Андрей решил прогуляться пешком, причём ноги сами собой повели его в сторону от Литейного.
Около продуктового магазина в ладонь Норушкину ткнулся мордой беспородный пёс - ласковый и косой. Нос у него был холодный и жизнеутверждающий. Пёс поплёлся было следом, но через дом отстал и потрусил за молодящейся старушкой в чёрном с белобрызгом платье, с гротесковым гримом на лице и тройной ниткой бус на шее. С перстнями тоже было всё в порядке - без дюжины колец на пальцах такие перечницы чувствуют себя голыми.
На углу Маяковского и Спасской в окне первого этажа Андрей увидел разлапистый филодендрон в кашпо и подумал, что по пути домой, пожалуй, стоит заглянуть в "Либерию". В пользу недолгого привала, помимо безупречного в своей абсурдности аргумента - филодендрона, был и не столь непогрешимый довод: большую Мафусаилову клетку приходилось нести в согнутой руке, что было неудобно - рука уставала.
У Баскова переулка торговали арбузами. По настоянию Андрея, смуглый, с глазами, как гуталин, продавец-ликан вырезал из увесистого - на полпуда - кавуна влажный пунцовый клинышек, после чего Андрей понял, что до дома ему точно не дойти.
С клеткой, куда он посадил "Баку" и медово-яичные палочки, в руке и арбузом под мышкой Андрей вошёл в "Либерию", как волхв с дарами в вифлеемский хлев.
По причине сравнительно раннего времени здесь было пусто. За стойкой стоял Тараканов; единственный занятый столик делили, разминаясь пивом, Секацкий с Коровиным. Последние Норушкина не заметили, благодаря чему Андрей услышал часть разыгрывавшейся между ними речи.
- И что она в нём нашла? - осведомился Секацкий.
- Дружочек, - с готовностью разъяснил Коровин, - она в нём нашла мужской половой х…й.
- А что это такое?
- Мужской половой х…й, Секачка, если договариваться о смысле понятий, - это пенис с амбициями фаллоса. - Коровин хлебнул пива. - А вообще, я тебе скажу, любовь зла, и козлы этим пользуются.
Судя по разговору, приятели не были обременены делами и никуда не спешили.
- Вы, как обычно, о высоком…
- Привет! - вскочил и тут же снова плюхнулся на стул Коровин. - Хомячков завёл?
Поставив клетку на пол, Андрей присел за столик третьим.
- Мы обсуждаем странный выбор Наташи Гончаровой, - сообщил Секацкий. - Разумеется, в первом браке. Коровин завтра в Институте психоанализа семинар ведёт по Пушкину.
- В таких терминах обсуждать выбор женщины - это пошло. - Андрей водрузил на стол арбуз и некоторое время устраивал его так, чтобы он не укатился.
- Ни хера это не пошло, - возразил Коровин с отменным доводом на языке: - Они про нас ещё и не в таких терминах говорят.
- Я согласен с Сергеем - это не пошлость, - устремив горящий взгляд в плинтус, принял лекторский тон Секацкий. - Это не пошлость, потому что пошлость сама по себе не зависит ни от каких внешних обстоятельств. Она не зависит даже от вкуса и чувства безупречного в человеке. Пошлость - в усталости. Не в усталости человека, а в общей усталости мира. Причём усталость - это не старость. Та иногда бывает благородной и мудрой. Усталость - это упырь, пришедший попить у живого кровушки.
А от упыря, как известно, помогает уберечься не вкус, а осиновый кол.
- Вова, - с надеждой посмотрел на Тараканова Андрей, - налей-ка мне пива.
- А ты посудой кидаться не будешь? - поинтересовался из-за стойки Тараканов. - Тебя пусти в дом, ты все углы зачихаешь.
Тем не менее пиво Тараканов принёс и даже сменил пепельницу.
- Чем же интересен Пушкин для психоанализа? - спросил Андрей.
- Всем, - конкретно заявил Коровин.
- Метафизика создания текста, по сути, та же сексуальность, - снова упёрся взглядом в плинтус Секацкий. - Большинство художников, как известно, спят со своими натурщицами. Те, кто не спит, - вожделеют. Те, кто не вожделеет, - просто отрабатывают повинность, живописуя бесполых истуканов. Замысел текста - та же натурщица, зовущая автора к акту творения - писанию текста, соитию с собственным воображением. Но где кончается сексуальность и начинается скабрезность? Можно, разумеется, вспомнить Александра Сергеевича: "Вчера с Божьей помощью вы…бал Аннушку Керн", - однако это частное письмо, а миру он предъявил: "Я помню чудное мгновенье…" Скабрезность - это пьяная девка, танцующая голой на столе. Сексуальность подразумевает ритуал, который бесстыдство лишь венчает, а явившееся изначально, оно лишает сексуальность прелести эзотерической игры и отменяет ритуал, как досадную помеху, сбрасывает его, как путающуюся под ногами юбку. Сексуальность пропадает в тексте, когда автор, а следовательно и сам текст становятся бесстыдны. Такой текст, как танцующую на столе пьяную девку, приветствуют упыри и пользуют хамы.
- Что говорить? - вступил Коровин. - Возьмём "Дубровского". Сколько этой самой прелести игры в одном только образе дупла, посредством которого герои общаются друг с другом столь - простите, господа - проникновенно. А скажи тут без обиняков и эвфемизмов, приступи сразу к делу - всё пропало. Останется голая Маша, пляшущая посреди заливной поросятины.
- Я не понял - кто из вас завтра ведёт семинар?
- Я веду, - сказал Коровин. - А Сека оттачивает свой инструмент познания.
- А что, Андрюша, - язвительно подал голос от пивного краника Тараканов, - Дубровский-то, поди, на самом деле Норушкиным был?
- Дурак ты, Вова, - старой злостью озлился Андрей. - Редкого ума дурак. Ты же нашей Военной Тайной за три копейки торгуешь. На Мальчиша-Кибальчиша бы равнялся, на его твёрдое слово. Глядишь, человеком бы стал. Плывут пароходы - привет Тараканову!
- Ладно-ладно, - обиделся Тараканов. - Ты ещё скажи, что Норушкины исстари на Руси вражьи козни укрощают, а Таракановы, бесово семя, смуты и супостатов разных наводят. И вообще, вы, Норушкины - сахар земли. Не будет вас - чем сделать жизнь сладкой?
- Так примерно и есть, - сказал Андрей. - Впрочем, материя эта разум мой превозмогает. А Герасиму скажи, пусть сам с Аттилой имущественные споры решает, как в их бандитском деле и заведено.
- Скажу, - пообещал Тараканов, - а то он без твоих наказов пропадёт. - И добавил со значением: - Счастье твоё, что его третий день не видать…
Оставив без внимания токсичное бухтенье совладельца "Либерии", Норушкин долгим глотком отхлебнул из кружки пива.
- Что за тайна такая? - Секацкий подвинул к Андрею блюдечко с сушёными кальмарами.
- Если я скажу, какая ж это будет тайна?
- А Тараканов почему знает? - для ровного счёта задал вопрос Коровин.
- По слабости ему выдал, во хмелю, - сознался Андрей. - А вам я это уже рассказывал…
- Байки его - враньё, - ловя жёлтым ухом колебания пространства, сказал из-за стойки Тараканов. - Несоразмерные больно, как у Геббельса - типа, ложь, чтобы в неё поверили, должна быть чудовищной.
"Что ж ты тогда, стервец, Герасима навёл?" - хотел вспылить Норушкин, но удержал себя, скрепился.
Секацкий мигом устремил взгляд на плинтус и навострил свой инструмент познания:
- Многие считают, что производство истины есть нечто естественное и само собой разумеющееся, а любые отклонения от неё - то есть ложь - есть энергозатратный обходной путь, нечто вроде заплыва против течения или бега в мешке. Однако это не так. Ложь является неотъемлемым качеством человеческого сознания - благодаря ей человек обособился в природе и стал тем, кем стал. Именно ложь для человека - легка, а вот практика истины, напротив, тяжела и мучительна. Недаром большинство эпитетов из сферы истинного представляют собой рабочие термины из лексикона заплечных мастеров Тайной канцелярии. Подлинное, вероятно, именно то, что добывается "под длинной", то есть под плетью. А относительно того, откуда извлекается "вся подноготная", и вовсе нет никаких иллюзий.
- Хорошо с вами, господа. - Андрей залпом допил пиво и облапил арбуз. - Лёгкость в мыслях появляется необыкновенная. Однако неотложные дела требуют моего присутствия в ином месте.
- Дома, что ли? - уточнил Коровин.
- Дома. - Свободной рукой Андрей поднял с пола клетку.