Всего за 94.9 руб. Купить полную версию
Игорь то ли был дурак, то ли ловко маскировался, но всегда казался веселым, не замечал моего призрачного состояния. Чтобы в отчаянии не содрать дома обои со стен, я пригласила его к себе в гости. Он тут же определил, что Блоха – девочка.
– Не-ет, – возмущалась я.
– Разница есть? – удивился Игорь.
– Девка, – горестно вздыхала я. – Несчастье это.
Игорь не сообразил, о чем я.
Мне было с ним плохо. Скучно. Тошно. Пыталась себя убедить, что он мне нравится. Просыпаясь утром, я желала, чтобы его не было в постели, но он лежал рядом. Я вставала, запиралась в туалете и ревела. Быть одной не хотелось, а быть с ним с каждым днем становилось все противнее.
Я сдала все экзамены. Впереди было еще два месяца лета, еще один год учебы и поиски работы. "Почти стала взрослой", – улыбалась я своим мыслям.
Игорь ждал меня на крылечке. Я вышла к нему. Взяла за руку, отвела в сторону.
– Прости меня. Но я больше не могу.
Ускользнула в метро.
Он растерянно смотрел мне вслед. "Необычно, – подумала я. – Мне разбили сердце. Я разбила сердце в ответ".
Помню, будучи маленькой, я очень хотела быстрее вырасти. Казалось, что взрослые умеют принимать правильные решения и не чувствовать вину за содеянное ими зло или совершенные поступки. Не плакать, сдерживая свои эмоции, не кричать, когда что-то не нравится, как делала это мама, быть такой серьезной дамой, которой подвластно все. Я взрослая теперь. Но внутри сидит ребенок, растерянный и одинокий. Он очень хочет разреветься прямо здесь, в вагоне метро. Но сдерживаешься, потому что показывать свои слабости окружающим весьма глупо.
9
Однажды мама застала дядю Федю у соседки. Она пошла к ней попросить сахара, дверь была приоткрыта. Вошла. А они там на кухне. Между плитой и столом. Она швырнула в них вилки, что лежали тут же на столе, и выбежала в слезах. Плакала каждый день. На выходных выпила две бутылки вина, отчего потом всю ночь ее рвало в синий таз, который я приставила к дивану. Я сидела рядом на полу, иногда опорожняла таз и возвращала его на место. Мама просыпалась, ее рвало, я держала волосы, чтобы не запачкалась. Мне было очень страшно. Помню, как глаза слипались, я засыпала на мгновение, а сама вся в слуху, не замычит ли мама, не застонет ли. Она и кричала, то ли от вина, то ли от боли душевной.
Жаль было маму, но соседка Яна подходила усатому Федору больше. Мама была тонкая кисть, а Яна – веник для уборки подъезда. Дядя Федя – желтый самовар. Мама не видела разницы между ними, а я видела. Дяде Феде было все равно, но ментально его потянуло к той, что была проще и безыскуснее, одной рукой она жарила котлеты, другой мыла посуду. Запах чеснока и пота от ее тела не смущали. Мама же чиста, свежа и много требовала…
Долгие месяцы мама была замкнута, часто плакала ночами, утром я находила пустую винную бутылку под раковиной. Она молчала, уйдет на работу, вернется. Пролистает мой дневник, погладит волосы. Сядет в кресло, возьмет спицы и вяжет, вяжет.
– Мама, что ты вяжешь?
– Кофту себе.
– Мама, красивая будет кофта, да? – пыталась я ее подбодрить. Но она смотрит вперед, сквозь стены, сквозь города, туда, где мнутся с ноги на ноги ее мечты о том, чтобы кто-то любил ее сильно, как в пошлых романтических фильмах.
Однажды мама резко изменилась. Повеселела. Стала ярче краситься и одеваться. "Опять кто-то появился", – с горечью подумала я. Безнадежно все это. Мне всего десять лет, но я твердо знала, что мужчины на любовь не способны. У мамы их вон сколько было, ни один не сделал ее счастливой.
Казалось, на этот раз было по-другому. Влад, так он представился мне в первый день нашего знакомства, жил за городом в большом двухэтажном доме с взрослой дочерью и черной беспородной собакой. Дом был странный. Для меня слишком необъятный, с множеством комнат, крутой лестницей на второй этаж и абсолютно голый. Мебель, обои, невзрачные люстры. Несмотря на домашнюю утварь, создавалось ощущение, будто в него только въехали и еще не успели обжить. В доме отсутствовали запахи, тепло, приятные мелочи, которые могли наполнить пространство особым дыханием, сделать жилище родным. Я бродила по комнатам, чувствуя, как дом выталкивает меня, не принимая в свои стены.
– Мама, мы здесь чужие, – сказала я перед сном. Меня уложили в комнате на втором этаже, где был лишь стол, кровать и огромный стеллаж, в котором хранились инструменты, провода, гвозди, гайки и прочие мужские вещи для ремонта.
– Спи, – мама поцеловала меня и упорхнула вниз, к Владу. Я слышала ее звонкий голос, радостный смех.
Теперь мы проводили у Влада все выходные. Его дочь Ира меня не выносила. Она смотрела злыми глазами, будто змея, пытаясь вычислить в маленькой девочке все известные ей пороки. Ира всегда ходила с книгой. Пытаясь подружиться, я как-то спросила ее, что она читает.
– Историю, географию, мифы древней Греции, все, что читают только образованные люди! – Ира раскрыла передо мной книгу. – На, читай!
Я смотрела в книгу, гадая, отчего эта Ира такая вредная. Может, потому что некрасивая? Тощая, с редкими серыми волосами, длинным носом и худой шеей, она была словно Кощей бессмертный, только женского пола. Ни разу не видела, чтобы она улыбалась. Всегда с презрительной ухмылкой, неодобрительным взглядом, она морщилась от всего, что попадалось ей на глаза. Она была трехлитровой банкой, из которой достали маринованные огурцы, а жижа осталась.
– Очередная любовница, папа? Ну-ну, посмотрим, как долго продержится здесь эта идиотка, – услышала я однажды ее разговор с Владом.
А мама, наоборот, старалась. Она драила дом, наводила порядок. Повесила на стены несколько картин, которые нашла у Влада в кладовке, их рисовал еще его дедушка. На стол постелила скатерть, купила плед кофейного цвета, чтобы укрываться им, когда смотришь телевизор. Добавила к дырявым с неровным узором гардинам яркие темно-вишневые шторы. Пыталась вдохнуть жизнь в этот мертвый дом. Маме нравилось, а я видела, что остались по-прежнему холод и тоска.
– Мама, мы здесь чужие, – твердила я ей перед сном.
– Ну что ты! Я его люблю, дочка. Он хороший.
– Хороший, – соглашалась я. – Но…
Мама грустно смотрела на меня. В ее взгляде читалась тревога, женская тоска, в которой, словно в глубоком озере, тонула последняя надежда на любовь и семью. Я держала ее за руку. Хотела сказать, что я вижу, каков он, этот Влад. Да, он лучше дяди Феди в том, как выглядит, как говорит и как думает. Но только не любит маму, просто играется, как кот с клубком ниток. Она старается, порхает по дому, словно птичка, украшает, готовит, а ему все равно. Он живет в своем мире, где нам с мамой нет места. Но разве могла я учить жизни в десять лет? Я надеялась, что ошибаюсь. Или что однажды она застанет его с какой-нибудь глупой соседкой и сама прекратит этот холодный роман.
10
Я спряталась под одеялом. Под окнами шумела пьяная компания. Лето ведь. Жара. У большинства нормальных людей любовь, веселье, танцы и хмельной рассвет. Только я лежу под одеялом, рядом наглая кошка, мы так молоды и так одиноки. Ни парня, ни подруг. Лишь тени и страх, что вся моя жизнь станется узкой тропинкой среди неприступных скал, по которой никто так и не рискнул пройти. Под одеялом было не так страшно. Черная пещера, в которой ты лежишь, словно в утробе матери, защищенный от внешнего мира, полного равнодушных и чужих друг другу людей.
– Ты просто влюбилась… – услышала я мамин голос. – А первая любовь всегда глупая, плохая, злая…
Я закрыла уши руками.
– Ты призрак, ты голос в моей голове, уходи, – шептала я.
– Я воспоминание, – прошелестела она над моим ухом и исчезла.
И я начала гибнуть. Я захлебывалась от жалости и обид, тонула в собственных слезах, внутри эмоции – боль и тревога – перекрутились, спутались, словно провода. Еще немного, и безумие схватило бы меня в свои цепкие лапы. Этот хищный и мощный зверь, который ловит слабых и уносит в свою нору, где царит лишь тьма, сырость и печальное эхо.
Я откинула одеяло и бросилась в ванную. Достала ведро, тряпку, начала убирать. Вытирала пыль на каждой полке, на плинтусах, книгах, телевизоре. Протирала даже лампочки в абажуре и люстре. Уборка меня успокаивала. Остановись я, на миг задумайся, и снова станет так больно, словно кто-то выжигает буквы у меня внутри, тщательно нажимая пирографом на тонкую плоть.
– На шкафу пыль. Плохо, плохо убираешь, – мамин призрак парил над шкафом, тонкий палец указывал мне на его поверхность. Она подула, и серая пористая пыль полетела на меня сверху, как пепел, осыпая пол.
– Я стараюсь! Я стараюсь, черт побери! – я схватила табурет и взобралась на него, чтобы протереть место, на которое она указывала. Но мама уже была под диваном, она просунула руки под него, бормоча под нос, как грязно, какая я несносная неряха. Блоха шипела на нее, подпрыгивала в безумном танце, цепляясь когтями за обивку.
Я носилась по квартире, мамин призрак за мной, он везде дотрагивался до мебели, стен, книг, фотографий, протягивал мне пальцы, испачканные в мутной саже.
Стало трудно дышать. Казалось, пространство наполнено черным воздухом, плотным вареньем из копоти и пыли, и только шипящая кошка разбивала эту тьму в попытке вырвать меня из сгущающегося тумана.
Зазвонил телефон.
– Ну что ты, крошка, скучаешь? – услышала я голос Паши.
– Паша? Ты… – я села на пол.
– Из Америки звоню, дурочка! Устал как черт. С утра до ночи мою посуду в занюханном баре, – он смеялся. – Свобода, жизнь, а что! Это еще ладно. Мой сосед подрядился клубнику собирать, представляешь – клубнику! Вечером разогнуться не может, скрюченный, как бабка старая, лежит на кровати и кряхтит. Так я еще ничего. Посудомойка. Ха-ха!