Акрам Айлисли - Каменные сны стр 4.

- В Хы-хы-Хырдалан. Иду на автобус.

Человек с несколько продолговатым лицом оглядел артиста с ног до головы.

- Ну, иди, - приказал он с пугающим презрением. - Уже поздно. Шагом марш! И больше так не напивайся.

"Ты все еще живешь в Хырдалане?" Эти слова, сказанные позже в театре Первым, сейчас так живо прозвучали в ушах артиста, что, казалось, их отчетливо расслышали даже безжизненные стены больничного коридора.

- Я сейчас живу в поселке Монтина - на один этаж ниже земли, - смело пошутил артист со своим давним знакомым.

- С завтрашнего дня будешь жить в самом центре города - на 10 этажей выше земли, - твердо сказал Первый, на шутку отвечая шуткой.

В тот вечер, отыграв ахундовского "Мусье Жордана", весь творческий коллектив театра собрался в кабинете директора Мопассана Мираламова. Нувариш играл в спектакле дервиша Мастали-шаха, и его игрой, судя по всему, был доволен сам Первый. "Ты отлично играешь и Шейха Ахмеда в "Мертвецах", - сказал он. - Я дважды по телевизору смотрел. Таких ролей играй побольше".

Очевидно, в тот день, собираясь в театр, Хозяин заранее запланировал выделить квартиры нескольким работникам, в числе счастливчиков обязательно должна была быть и Грета Минасова. "Здесь была одна старая сотрудница - Минасова. Она еще работает в театре?" - для проформы спросил у директора Хозяин, конечно же знавший, что она из театра никогда и никуда не уходила. И Грета Саркисовна, растерявшись от неожиданного приглашения, вошла в кабинет Мопассана белее мертвеца, а вышла оттуда, плача от счастья и неустанно повторяя: "Спасибо, сынок! Огромное вам спасибо!!!"

До сих пор перед глазами артиста так и стоит лицо Греты Саркисовны в тот вечер. Может даже, еще живей, чем тогда, еще выразительней. И еще - посеревшее лицо Садая Садыглы, его покрасневшие глаза, взгляды, полные ярости и гнева.

У него почему-то с самого начала не складывались отношения с Первым. Впрочем, по мнению Нувариша, вина была не в Хозяине, а в упрямстве и гордости Садая Садыглы. "Банной водичкой себе друзей зарабатывает. Дает каждому что-то, отнимая самое главное в человеке - его достоинство. Кастрирует душу народа, чтобы сделать всех тихими и послушными". Подобные страшные слова Садай Садыглы не боялся произносить и в присутствии театрального начальства.

"А ты в чем нуждаешься, господин Садыглы?" - так обратился тогда к Садаю Первый сдавленным и неуверенным голосом, что ему вовсе было не свойственно, и, кажется, голос его при этом даже слегка дрогнул. А в слове "господин" прозвучала откровенная ирония и даже скрытый гнев. Конечно же "мировоззрение" Садая Садыглы Хозяину было известно. "Я ни в чем не нуждаюсь!" - громко и высокомерно ответил Садай Садыглы. Разговаривая с Первым, все вставали. А этот даже не шевельнулся. "Когда ему нечего делать, приходит сюда поразвлечься. Положенную каждому государственную квартиру дает с таким одолжением, будто все дома в городе достались ему от его покойного отца", - никого не боясь, при всех гневно произнес он по окончании собрания. На следующий день все в театре с сожалением говорили, что, веди себя Садай Садыглы в присутствии Хозяина чуть "пристойней", дал бы тот и ему квартиру в центре города, в самом лучшем доме, квартиры в котором удостаивался даже не каждый министр.

Ну, скажи после этого, что язык не самый подлый враг человеку.

Притулившись в углу скамейки, свернувшись в клубок, Нувариш Карабахлы заснул, и снился артисту, быть может, самый кошмарный сон в его жизни.

Сероватое странное место. Сырость пробирала до костей. Ни дома, ни деревца, нет в мире никого и ничего, кроме черной лужи крови. Грета Саркисовна, как маленький черепашонок, только что вылупившийся из яйца и торопящийся к воде, выползла из лужи собственной крови. Ее мертвое и в то же время живое, с ободранной кожей обнаженное тело было так уродливо и страшно, что, быть может, с самого сотворения мира никто и не видел столь жуткого зрелища. Грета Саркисовна ползла и ползла по земле, извиваясь, как змея. Однако это был не асфальтированный двор дома, где сейчас жил Нувариш. Это место напоминало голую землю в хырдаланском дворе Нувариша, и по той земле ползла Грета Саркисовна, стремясь, кажется, доползти до своей смерти. Но смерть эта, словно кем-то украденная и где-то издевательски спрятанная, никак не шла к ней. Иногда она, поднимая голову, бормотала: "Спасибо, сынок, огромное вам спасибо!" - и вновь в невыносимых болях и муках продолжала путь к своей смерти… И Нувариш вдруг осознал, что Грета Саркисовна ползет прямо в его сторону. Так, будто ее смерть во власти одного Нувариша.

И хотела Грета Саркисовна получить у него эту смерть, чтобы навсегда избавить свое ободранное тело от мук и страданий… Чем ближе подползала Грета Саркисовна, тем больше страх и ужас охватывали Нувариша. Артист пытался убежать от мертвой женщины, которая никак не могла умереть. Однако у него ничего не получалось - он не мог отодвинуться ни на пядь, все тело его словно было залито расплавленным свинцом.

Не вынеся этого кошмара, артист открыл глаза и - счастливый - обнаружил себя в холодном и сыром коридоре. Уже включили свет, и двери операционной на другом конце коридора были открыты нараспашку.

Когда еще не вполне оправившийся от сна Нувариш Карабахлы вошел в кабинет доктора Фарзани, тот сразу понял, что он не в состоянии даже разговаривать.

Фарзани только что вышел из операционной. Он стоял у умывальника лицом к стене и мыл руки.

- Проходи, присаживайся, Мубариз муаллим, - сказал он. - Не переживай. Дела идут неплохо. Твой друг в палате. Спит себе. Организм у него крепкий. Прямо железный. Между нами, и на алкаша он вовсе не похож.

В этом своем состоянии артист не заметил даже, что доктор назвал его не Нуваришем, а Мубаризом.

- Как, доктор? Как это спит? Он сейчас в сознании?

- Пока нет, - спокойно ответил врач, вытирая руки. - Не спеши, всему свой черед. Если не сегодня ночью, то завтра утром точно придет в себя. Я ему в палату направил хорошую сестру. Она до утра будет дежурить около больного. - Доктор повесил полотенце на гвоздь и сел на свое место. - Да и ты, видимо, крепко заснул, только вид у тебя сильно помятый. Что, плохой сон приснился?

- Приснился, доктор, а как вы догадались? Такого кошмара в жизни не видел! - Артист помолчал. Потом вдруг жутко разрыдался и сквозь слезы стал умолять доктора: - Ради Бога, доктор, дайте мне немного спирта, всего десять граммов! Задыхаюсь, клянусь Богом. Голова прямо раскалывается. В черепе словно мыши с крысами бегают.

- Нет, друг мой, так не годится, - ласково сказал доктор, искренне жалея артиста. Он расстелил на столе старую газету. Запер дверь кабинета. Достал из холодильника маленький запотевший графинчик с какой-то прозрачной, как слеза, жидкостью и поставил его на стол. Разложил на газете немного колбасы. Пару соленых огурцов. Соленый творог - шор. Испеченный на садже лаваш. Пучок очищенной, вымытой кинзы… Налил в два грушевидных чайных стакана кизиловую водку. У артиста при одном только взгляде на нее глаза заблестели.

- Вы очень хороший человек, доктор. Я как увидел вас, сразу это понял. - Артист протянул руку к стакану, но не притронулся к нему, потому что доктор не взял свой стакан. Взгляд доктора Фарзани был устремлен к умывальнику. И артист понял, что хочет этим сказать врач. Он вымыл руки с мылом, вернулся и сел.

- Выпьем? - улыбнувшись, сказал доктор и выпил водку. Взял кусок лаваша, подхватил им немного шора и отправил в рот.

- За ваше здоровье, доктор! - Нувариш выпил стоя, поморщился и сел.

- Закусывай колбаской. Ешь как следует, - велел гостю врач. Однако сам к колбасе не притронулся. Взял пару веточек кинзы и медленно стал жевать. - Он семейный?

- Семейный, доктор. У него прекрасная жена - Азада ханум. Замечательный стоматолог и хороший человек. Она - дочка доктора Абасалиева, известного психиатра. Может, слышали?

Тут доктор Фарзани всерьез удивился.

- Кто же не знает доктора Абасалиева? - проговорил он. - Он еще жив?

- Жив, доктор. И отлично живет! - вдохновенно ответил пришедший в себя после водки Нувариш. - Еще крепок, как ледоруб. Вот уже год как переехал и живет на даче - в Мардакянах. Я, говорит, с сумасшедшими больше не вожусь. Их теперь слишком много расплодилось.

- Значит, наш друг - зять доктора Абасалиева? - переспросил доктор, снова разливая водку по стаканам.

Нувариш Карабахлы пришел в восторг от того, что доктор наливает водку и что он сказал теперь не "твой друг", а "наш друг".

- Да, да, зять. Причем они большие друзья. Просто обожают друг друга. Уже больше тридцати лет проживают вместе. Ну, кто еще есть у доктора Абасалиева? Жена у него скончалась. Осталась единственная дочь. Вот он и относится к Садаю Садыглы как к сыну.

- Вот оно что… - проговорил доктор, думая о чем-то своем. - И они, кажется, земляки, не так ли? Доктор Абасалиев, насколько я знаю, должен быть из Нахичевани… Ну давай. - Он поднял стакан, выпил и опять закусил лавашем.