Позже, когда все рухнуло, Этель пыталась вспомнить воскресные собрания в гостиной, и та тишина, что окружала ее теперь, сделала звуки ушедших лет более отчетливыми: восклицания тетушек, смех, позвякивание ложечек о кофейные чашки и "музыкальные моменты", инициированные Александром, - они приятно разнообразили беседу. Сонаты Шумана, опусы Грига, Массне, Римского-Корсакова. Этель с нетерпением ждала этих передышек; она садилась за фортепиано и играла, а отец пел или брал в руки флейту. У Александра Брена был красивый баритон, и когда он начинал петь, его маврикийский акцент почти исчезал, растворялся в мелодии. Этель представляла остров предков, пальмы, качаемые пассатом, она слышала шум прилива, крики стрижей и горлиц на краю тростникового поля. Затопленный собор превращался в корабль, лежащий на дне бухты Томбо, а его колокол все еще звонил: это моряк-призрак отбивал склянки. Раз или два на пороге их квартиры неожиданно появлялась красавица Мод в ослепительном, великолепном платье - иссиня-черном, в ушах - золотые креольские серьги; копна роскошных рыжих волос, как поговаривали, скрывала маленькие прищепки, которыми она натягивала кожу на висках. Изумительным голосом она пела арии из "Аиды" или "Ифигении", но ее карьера уже клонилась к закату, она выступала только в провинции и, чтобы как-то сводить концы с концами, работала в ателье, где шили театральные костюмы. Этель очень быстро поняла, какое место занимает Мод в жизни отца. История их отношений началась до ее рождения, но последствия этой истории все еще давали о себе знать. Буря, едва не потопившая семейный корабль. Потом Мод на долгие годы исчезла; Этель слышала, будто у нее был роман с банкиром и что она куда-то уехала. Сейчас, без предупреждения появляясь в гостиной Бренов, она переживала настоящий триумф, хоть он и длился всего несколько мгновений. С бьющимся сердцем Этель ждала, когда зазвучит чудесный голос Мод, пусть даже на самых высоких нотах она и давала "петуха". Александр Брен, как будто соблюдая своеобразный договор, никогда не пел на публике вместе с ней.
Каждый вечер Этель лихорадочно записывала в блокнот все, что обсуждалось в гостиной, словно в этих фразах было нечто чрезвычайно важное, чего ни в коем случае не следовало забывать.
Светские беседы.
- Враг здесь, среди нас.
- "Враг среди нас" - старая песня правых. (Смех)
- Смейтесь, смейтесь, увидите сами: через несколько лет здесь произойдет то же, что в России, и тогда вам придется работать водителем в Лондоне или наняться гувернанткой куда-нибудь в Австралию!
- Австралия мне нравится. (Полина) Это единственная страна, где можно просто быть самим собой.
- Канада, снег, леса - вот о чем я мечтаю. (Мама)
- По мне, там слишком холодно. (Папа)
- Почему не вернуться на Маврикий?
- Никогда в жизни! Если уж отведал Париж…
- Париж - город иллюзий. (Шемен)
- Шарлатанов. (Папа)
- И все-таки враг - вы должны это понять - ходит у вас под окнами, организует забастовки, причем даже в огромных магазинах - "Ля Самар" и "Галерее". Вредительство, саботаж, развал экономики - чувствуется рука Москвы.
- Вы ставите телегу впереди быков, мой дорогой. Забываете про мировые масштабы. Это началось в тридцать первом, когда доллар в течение нескольких часов подешевел на сорок один процент.
- Да, таковы американцы, вы же знаете, они делают с долларом что хотят. Когда наступит подходящее время, они его девальвируют! (Талон)
- Вечно вы с вашими финансовыми историями! (Полина) Разве можно все время думать о банкирах! Неужели нельзя поговорить о чем-нибудь другом?
- Да-да (генеральша Лемерсье), мы с полковником обсуждали автомобили, это гораздо интереснее: "пежо-лежер", "матис", "ликорн", "вивасикс"?
- Мне очень нравится "форд" - могучая машина! (Папа)
- Да, но он дорогой, и еще не известно, что будет в следующем году с ценами на нефть. (Мама) Зато мы установили у себя котел, он подает в комнаты теплый воздух; так вот, даже если нефть закончится, в нем можно будет сжигать мусор.
- Какой ужас! (Генеральша Лемерсье) Только представьте себе запах!
- Ну нет, вы хорошо знаете: дым не пахнет. (Милу)
- К тому же экономно.
- В любом случае, чем ближе война, тем меньше топлива для вашего котла.
- Война! (Полина) Это просто мания какая-то - все время говорить о войне. Я уверена, что войны не будет, немцы больше не допустят такого поражения.
- Но воюют ведь не только немцы. (Милу) Итальянцы, испанцы тоже.
- Япония начала войну против Китая. Знаете, что они устроили в Шанхае?
- Да, но они всего лишь хотели упредить Европу, поэтому и начали первыми.
- Почему вас так интересуют желтые? (Генеральша Лемерсье)
- А я вообще не хочу думать о войне. (Шемен) Все это заговор красных. Муссолини постоянно повторяет, что не станет нападать на Францию, ему достаточно дел в Эфиопии, а Гитлер удовлетворится Судетами. Нет, мы-то знаем: к войне нас подталкивают. Это просто: достаточно найти тех, кому выгодно преступление.
Все это было похоже на один долгий день. Всё тот же гул, возникающий оттого, что присутствующие говорили одновременно: Жюстина, Полина, Милу с их певучими голосами, Александр и гости: генеральша Лемерсье, полковник Руар, Морель, учительница музыки Одиль Северин и невыносимый Клодиюс Талон, после случая в коридоре избегавший смотреть на Этель. И она сама, забившаяся в угол, неизменно рядом с Лораном Фельдом. Этель знала, что молодой человек не принимает участия в беседах. Он сидел на стуле, спина прямая; иногда Этель бросала взгляд на его профиль: маленький нос, круглый подбородок, рыжие локоны, делавшие его похожим на девушку; когда он волновался, на его щеках проступал теплый румянец. Он не поддавался на провокации, лишь едва заметная складка появлялась у него между бровями, когда Талон, большой почитатель "Аксьон франсез", принимался за иностранцев, требуя изгнать их из страны, арестовать испанских беженцев силами жандармерии и немедленно выдать их франкистам.
Лоран Фельд был ее другом навсегда. Он приходил регулярно, худощавый и элегантный, непохожий на юношей, которых Этель встречала в Париже, - непонятный иностранец. Он вмешался в общий разговор только один раз. Талон, как обычно, потрясая своей газетой, взялся за Англию: "Нация изменников, невротиков и торгашей, стремящихся к войне. Будьте уверены, ради собственной выгоды они отправят французов на бойню; как говорится, у нас во Франции - броня танков, у них, в лондонском Сити, - броня сейфов!" Свежие щеки Лорана стали пунцовыми, будто на них упал отблеск пожара. От возмущения он брызгал слюной: "Вы не знаете, что говорите, это стыдно, это невероятно, уверяю вас, Англия - наша единственная союзница, она никогда не бросит Францию в беде!" Поднялся неописуемый шум. Каждый что-то говорил, и над всей этой болтовней прозвучал громкий голос Талона, напоминавший крик ярмарочного зазывалы: "Ладно, ладно, вы так наивны, мой бедный мальчик, очень наивны или очень стараетесь забыть…" Александр поудобнее расположился в своем кресле, держа в руке сигарету, слишком спокойный в общей сумятице; громко и чуть растягивая слова, он произнес: "Давайте оставим разговоры об Англии, вы ведь знаете, что на Маврикии благоволят к этой великой стране".
"Или вы забываете, месье, - продолжал Талон, привстав на цыпочки и не обращаясь более к Лорану Фельду: теперь он выбрал себе другого союзника, - о той незавидной роли, которую сыграла Англия в последней войне, отказавшись послать войска, когда враг уничтожал нас". Тетушка Милу всегда соглашалась с любым, кто принимался критиковать Англию, и даже основала в Париже клуб ретросессионистов в поддержку партии, ставящей своей целью возвращение Маврикия в лоно матери-метрополии: "Да будет вам известно, мой дорогой, что политика Чемберлена еще более непрозрачна, чем непонятное поведение Черчилля. И не забывайте: именно из Лондона к нам пришел большевизм".
Талон: "Всегда одна и та же басня, каштаны, мол, в огне, и нам предстоит их оттуда таскать". Лоран Фельд не мог больше оставаться в гостиной. Несмотря на протесты Александра, он встал, собираясь уходить. Наклонившись к Этель, он произнес: "Не слушайте их, мадемуазель. Англия - замечательная страна, она была и остается союзницей Франции и никогда не признает преступный германский режим". Однако шум в гостиной быстро стих - впрочем, так бывало всегда. Этель взяла Лорана за руку, и они вышли подышать в сад. В чашечках дымился чай, ложечки позвякивали о фарфор, запах пирожных с корицей, испеченных Полиной, смешивался с дымом сигарет и сигар, ароматы выплывали из гостиной. Все разговоры теперь казались одним долгим шелестом - пустым, не стоящим и выеденного яйца.