Клодиюс Талон, бесспорно, имел влияние на Александра. У него был на всё готов ответ, он знал всех членов высшего общества и намекал на свои связи в политических и финансовых кругах. Однако Этель ненавидела его по другой причине. Как-то, столкнувшись с ней в коридоре, Талон наклонился и погладил ее по шее, - его влажное дыхание почти касалось уха девочки. Ей было тринадцать, и она запомнила страх, заставивший ее буквально прирасти к полу, пока этот коротышка поглаживал пальцами ее кожу, ощупывал затылок, словно раздумывая, как ее лучше задушить. Этель спаслась бегством, заперлась в комнате и никому ничего не сказала, представляя, как отец будет извиняться перед гостями: "Дочь чувствует себя не очень хорошо, трудный возраст…"
А вот кого Этель по-настоящему любила, так это молодого человека по имени Лоран Фельд, англичанина с рыжими вьющимися волосами, красивого какой-то девичьей красотой; время от времени он появлялся у Бренов. Этель казалось, что они с ним были знакомы всегда, по крайней мере, он всегда был частью их семьи. В ходе разговоров она выяснила, что Лоран Фельд просто друг или, скорее, сын друга Александрова детства, доктора Фельда, с которым тот познакомился, живя на Реюньоне. Лоран тоже приехал с островов, но утратил свой певучий акцент, а манерам выучился в Англии и там же обрел особый стиль в одежде, ставший настоящей мишенью для насмешек завсегдатаев собраний на улице Котантен. Этель нравились его робость, его сдержанность, его чувство юмора. Когда он входил в гостиную, ей чудилось, будто его лицо пылает, и каждый раз, сама не зная почему, она радовалась. Этель сразу садилась рядом, расспрашивала о жизни в Англии, об изучении права, о его хобби, любимой музыке и прочитанных книгах. Она заметила, что он не курит. Быть может, больше всего в этом юноше ее тронуло то, что у него не было ни отца, ни матери. Мать умерла в родах, а отец скончался из-за болезни, когда Лорану исполнилось десять. Он и его старшая сестра Эдит были на попечении тети Леоноры, платившей за их учебу. Вернувшись в Париж, Лоран поселился у нее, в Латинском квартале. Этель представляла, как Лоран жил в Лондоне, не имея настоящей семьи, совсем один, она воображала, будто он ее обожаемый брат, которому она всячески помогает; он рассказал ей историю своей жизни, и Этель хотелось разделить его одиночество. Для нее это была еще одна возможность уйти от родительских ссор, забыть о напряженной обстановке в доме, о постоянной, вялотекущей войне.
Будучи еще совсем крохой, она уже знала, что между Александром и Жюстиной не всё гладко. Однажды, после очередного скандала, она посмотрела на родителей глазами, полными слез, и закричала: "Почему вы не подарили мне братика или сестричку?! Я могла бы разговаривать с ними, когда вы состаритесь!" Этель отчетливо помнила смущенное выражение на их лицах. Потом они забыли слова дочери, и все опять пошло по-старому, но она уже больше никогда не вмешивалась в отношения между родителями.
В беседах на улице Котантен появилась какая-то новая тональность. Или, взрослея, Этель сама стала внимательней к тому, что обсуждали в салоне у Бренов? Замечала резкость и язвительность. Александр всегда любил поговорить об анархической революции, о начале бунта, который утопит Париж в пламени и крови, когда все буржуа и собственники будут повешены на фонарных столбах. Сколько Этель себя помнила, эта тема всегда была предметом семейных шуток. Уставая от очередного разговора с Жюстиной, отец стучал в дверь комнаты Этель: "Собирай чемодан, завтра мы едем в деревню, грядет бунт". Она пыталась возразить: "А как же школа, папа?" Он: "Я не хочу оставаться в Париже, когда город запылает". Они уезжали всегда в одно и то же место - в маленький деревенский домик, который Александр круглый год снимал на краю леса в Ля-Ферте-Алэ. Он ехал смотреть на самолеты. В саду возле дома он с помощью местного столяра Бижара соорудил макет крылатого дирижабля, способного, по их словам, летать, несмотря на то что был тяжелее воздуха. "Вздор, - проворчал господин Солиман, когда однажды Этель рассказала ему о занятиях отца. - Вот на что он тратит свое время, вместо того чтобы работать". Этель промолчала. Ей нравилось идти по летному полю за руку с отцом, месить грязь между этих странных машин с неподвижно застывшими винтами. Она выучила все названия: "латекоер", "бреге", "гочкис", "палерон", "вуазен", "хамбер", "райан", "фарман". Однажды они с отцом видели полет Элен Буше на "кодрон-рено". Это было за несколько месяцев до ее гибели в июне или июле тридцать четвертого. Самолет с акульей мордой, небольшими крыльями и одним алюминиевым винтом казался огромным. Этель мечтала познакомиться с Элен, стать такой же, как она. Александр только улыбался: "Обещаю, мы поедем в Орли посмотреть, как она летает". Но они так и не съездили - быть может, потому что не нашли времени.
Во всем чувствовалась какая-то спешка, - напрашивалась мысль, что сборища в гостиной должны вот - вот прекратиться. Но почему? Этель слушала взрослые разговоры, обдумывала сказанное. Беседы всегда начинались после обеда, когда служанка Ида принималась убирать со стола. Александр строил разговор таким образом, что комната превращалась в подобие театральной сцены. С одной стороны - выходцы с Маврикия и Реюньона, с другой - чужаки: парижане и все остальные. Вопрос всегда ставился актуальный, тут же начиналось бурное обсуждение; мнения, взгляды, профессии - все сталкивалось здесь. Этель даже вознамерилась записывать, настолько услышанное волновало и забавляло ее.
- Керенский понял, он говорил об этом, но никто его не слушал. Он знал, о чем говорит, он был там, когда все началось, когда большевики взяли власть.
- Революция была неизбежна. Но только Керенский мог что-то сделать, чтобы укротить зверя. Это был их Мирабо.
- Да, но мы-то знаем, каков удел всех Мирабо.
- Конечно, его бросили на произвол судьбы и умыли руки, как в Локарно.
Поднимался шум, все начинали говорить одновременно. Потом воцарялось молчание. Этель наблюдала, как мать старается сохранить беспристрастность. И кидает наживку: "Меня волнует вот что: жизнь дорожает, как и всё вокруг". Тут же вступает Талон: "Общее подорожание не должно волновать вас, мадам, для экономики это добрый знак. На самом деле жизнь неуклонно дешевеет: именно эта дефляция и должна привлекать ваше внимание. Загляните в свою корзину с покупками: там больше фруктов, овощей и мяса, причем по той же самой цене. Вот это и должно заставить вас задуматься".
Полковник Руар, генеральша Лемерсье и другие начинают перекрикивать друг друга. Кто-то заявляет: "Дорожает абсолютно всё!" Кто-то опасается плавающих цен, девальвации, безработицы. Тетушка Полина спокойно произносит: "Наступает благоприятное время для покупок. Говорят, на Лазурном Берегу частные отели в дорогих кварталах возле вокзала продаются по мизерной цене!" Жюстина: "Да, Лазурный Берег! Кстати, вы видели рисунок в "Озэкут"? Журналист спрашивает хозяина гостиницы: "Как вам сезон?" Тот отвечает: "Не лучший. Да что вы хотите, все наши клиенты в тюрьме!"" Никто не смеется.
Примерно в это самое время Этель впервые услышала имя Гитлер. Вначале посетители салона говорили "Адольф Гитлер", так же как "Аристид Бриан" или "Пьер Лаваль". А иногда Шемен - от Этель и это не ускользнуло - называл его "канцлер" или даже "глава немецкого государства". Но чем прочнее становилось его положение во власти и чем сильнее росла его популярность в мире, тем чаще они стали говорить просто "Гитлер". Время от времени девочка слышала, как Шемен или полковник Руар и его жена, крупная нескладная женщина в шляпе с вуалеткой - ее прозвали Полковницей, - говорили "фюрер". Полковница произносила это слово как "фурор", и Этель задумалась, что оно означает в немецком языке.
"Гитлер сказал…", "Гитлер сделал…". Однажды вечером Жюстина включила в гостиной радиоприемник, и оттуда раздался странный голос - чуть хриплый, доносившийся явно с возвышения; его обладатель произносил речь, прерываемую громом аплодисментов или треском микрофона - было не разобрать. Этель остановилась послушать, и поэтому мать уточнила: "Это Гитлер". И добавила фразу, развеселившую Александра: "Я боюсь этого голоса, меня от него в дрожь бросает". "Голос как голос, ничего особенного", - подумала Этель и решила, что, как это ни удивительно, он напоминает голос Шемена.