Ференц Шанта - Пятая печать стр 9.

- Именно так, коллега Бела! Я вижу, вы поняли, о чем речь… А теперь представьте себе генералов и маршалов. Может, они в ином положении? Такие щеголи - и спереди, и с боков, и везде разными бляшками да побрякушками сверху донизу заляпаны, словно сургучом! А если шутки в сторону? Они тоже без приказа не пикнут. И все же каждый из них о себе такого мнения, будто он голова и гений! Вашему старшему советнику тоже лишь то позволено, что скажет министр, статскому советнику лишь то, что велит тайный, а тайному лишь то, что прикажет премьер. Красивая картинка получается! Тогда пусть уж лучше у меня достанет ума и чести повторить разумный довод рядового солдата: мне слов не положено, не я пуп земли…

Ковач задумчиво кивнул:

- Все истинно так! Правда, как просто? - обратился он к Дюрице.

- И того проще! - заявил часовщик и, опершись спиной о спинку стула, приподнялся на одной ягодице и звучно выпустил ветры.

Кирай, поднявший было руку, чтобы продолжить разговор, застыл в неподвижности. Фотограф отшатнулся и настороженно посмотрел на часовщика.

- Господин Дюрица, - краснея, произнес книготорговец.

- Чего изволите? - спросил часовщик.

- Господин Дюрица! - повторил Кирай.

Хозяин кабачка опустил голову и улыбнулся. Ковач, моргая, посмотрел сначала на Дюрицу, потом перевел взгляд на Карая.

- Я не намерен больше этого терпеть! - выкрикнул книготорговец. - Никто не заставит меня сидеть за одним столом с таким человеком!

- Да почему? Что, у вас на этот случай другой способ есть? - невозмутимо посмотрел на него Дюрица. - Через особую петлю? Или в карман?

- Хоть теперь помолчали бы! - стукнул по столу Кирай.

- А вы, пока тут сидите, ни разу так не делали? Вы это хотите сказать? - спросил часовщик.

- Я запрещаю вам раз и навсегда!

Ковач, потупив взгляд, сказал:

- Вы очень хорошо знаете, господин Дюрица… как я вас уважаю… но от подобных вещей будьте добры нас избавить!

Хозяин кабачка тихо заметил:

- Могли бы уж, кажется, и привыкнуть…

- К эт-тому невозможно п-привыкнуть! - от волнения книготорговец начал заикаться. Потом обратился к фотографу: - Пожалуйста, забудьте об этом… э-э-э… неописуемом происшествии!..

И замолчал, теребя воротничок сорочки. Поправил галстук и, выпятив подбородок, высвободил шею. Затем, несколько понизив голос, снова обратился к часовщику:

- Я серьезно заявляю, вы хуже испорченного мальчишки. Надо же иметь хоть каплю такта, раз уж нет ничего другого! Мы только одного хотим, чтоб вы стали наконец чуть повнимательнее к людям! Неужели трудно понять?

- Продолжайте ваше выступление, господин Кирай! - попросил коллега Бела.

- Человек не затем садится побеседовать с друзьями, - заключил Швунг, передернув плечами, - чтоб позволять себе подобное свинство… Так-то!

Он тряхнул головой и обернулся к хозяину кабачка:

- Как вы сказали, коллега Бела?

- Что у вас еще про казарму?

- Больше ничего! Я все сказал!

- Все именно так, как вы тут изобразили!

- Из всего этого я хотел бы сделать такое заключение: если мир устроен так же, как казарма, где только ограниченные тупицы верят, будто могут поступать по собственному разумению, то о таком мире нечего и жалеть… Много ли толку в том, когда рядовой идет против приказа? Вы знаете, что такое внутренний распорядок? Как-то раз за четверть часа до увольнения сержант приказал мне вымыть клозет, кем-то загаженный. Я ему говорю - не я, мол, его загадил и вообще эта уборная не нашего отделения. За что он заставил меня вымыть все уборные на двух этажах - и это в воскресенье после обеда, когда у меня увольнительная в кармане! А вдобавок составил рапорт, будто мое лицо, когда я докладывал об окончании уборки, выражало угрозу. Вызвавшему меня офицеру я объяснил, что со мной обошлись несправедливо, но тот заявил, что не позволит критиковать армию, и велел посадить меня в карцер. С этого дня я стал козлом отпущения для всей роты, и не было такого свинства, которого бы надо мной не учиняли! Ну вот, разве в мире не так же дела обстоят? Открыл рот… и ты уже набитый болван. Всякий может к тебе придраться - и конец! Стоило один раз открыть рот, как ты уже для всех бельмо в глазу и, образно говоря, обречен отныне чистить все наличные клозеты!

- Помните, как я в прошлом году на рождество ездил? - спросил столяр. - На той машине и с той женщиной?

Хозяин поднял бутыль и взглянул на фотографа:

- Про это, сударь, стоит послушать!

- В этой истории много поучительного! - добавил книготорговец.

Ковач вместе со стулом подсел ближе.

- В канун сочельника был я у своей старшей сестры, в Векерле. Крестничку подарок привез. На обратном пути заскочил к одному знакомому столяру на улице Барош за какой-то мелочью. Подхожу к Большому Кольцу и вижу, как на одной из улочек двое верзил пристают к женщине. Светло еще было, то есть, во всяком случае, все видно - насильничают они над ней, притиснули к стене, бедняжка хотела бы закричать, да они зажали ей рот и уже юбку разодрали под коротенькой шубкой. Подбегаю я к ним и спрашиваю, что, дескать, происходит? Один из верзил отвечает, проваливай, мол, пока цел! Тогда я подступаю вплотную и начинаю несчастную женщину у них из рук вырывать. Меня бьют, но и им достается. "Хулиганье, - кричу, - я вам покажу, как с женщиной обращаться!" И луплю изо всех сил. Тут вдруг останавливается возле тротуара роскошная машина, выскакивает из нее еще один хмырь - и бац меня в машину вместе с женщиной! "Заткнешься ты наконец, дурак?" - спрашивает один из них, а другой как хряснет меня по зубам, я после этого еле-еле отдышался…

- Вот как надо клозеты чистить! - заметил книготорговец.

- Короче говоря, - продолжал Ковач, - привезли меня в полицию, потому как женщина оказалась не то карманной воровкой, не то взломщицей, не то еще кем, а эти верзилы - сыщиками, на той улочке ее как раз и зацапали! "И какого черта вам во все обязательно влезть надо, олух вы этакий? - спрашивает меня потом тот сыщик, что по зубам съездил. - Чего вы суете нос в дела, которые вас не касаются?" Ну, вот и вся история… А ведь меня всегда учили - и в бойскаутах, и в конгрегации, и везде: если можешь, помоги! Хорошо же мы выглядим, доложу я вам… И что после этого делать прикажете?

- Очень просто! - объяснил книготорговец. - Как в армии! Раз не твое дело, помалкивай!

- Очень правильно вы только что сказали, коллега Бела: ежели мир велит вылизать пол, значит, нужно вылизать - и дело с концом! Рядовой - цыц! Зажмурь глаза, заткни уши. Командуют здесь они, люди их круга! А вот что мы думаем - уже наше дело, в мысли не заглянешь. Хотя бы это нам остается! Разве не так?

Фотограф разгладил перед собой скатерть и, водя по узору указательным пальцем, заговорил:

- А я… я вот что скажу, - и он снова покраснел, как краснел всякий раз, начиная говорить, - я скажу: даже если и в десятый раз с таким делом столкнешься, надо и в десятый раз вмешаться! Это, если угодно, человеческий долг. И если мы уклонимся - то как же нам себя уважать?

- О-хо-хо!.. - вздохнул Кирай. - Да вы, как видно, из неисправимых.

Ковач повернулся к Дюрице:

- А вы что на все это скажете, господин Дюрица?

- А я только удивлюсь, - ответил Дюрица, - как это у вас животы от скуки не подводит!

Книготорговец поднял стакан:

- Ну, конечно… Если бы разговор шел о несовершеннолетних девочках, господин мастер не строил бы такую кислую мину!

- Вы так полагаете? - взглянул на него Дюрица.

- Да, полагаю, дорогой друг!

Дюрица перевел взгляд на Ковача и погрозил указательным пальцем:

- Остерегайтесь людей, которые любят говорить "дорогой друг"! Это у них не от искренности, а от двоедушия!

- Да, я так полагаю! - повторил книготорговец. - И если вы еще не потеряли обоняния, то выкиньте, немедленно выкиньте гадость, которую держите, иначе я уйду!..

Дюрица, пока шел разговор, вынул из нагрудного кармашка старенький картонный мундштук и, два-три раза дунув в него, принялся старательно заправлять внутрь кончик сигареты. Такого рода мундштуки продавались в киосках за три-четыре филлера и вполне себя оправдывали - после нескольких сигарет, пока карман или бумажник не успел провонять, их в отличие от других мундштуков не жалко было выбросить. И когда Дюрица продул свой мундштучок, вокруг распространился запах табачного пепла, зловонный до неприличия. Мундштук был явно старый, хотя внимательный взгляд мог заметить на нем следы тщательной чистки.

- Вам и это не нравится? - поднял сонный взгляд Дюрица, и тут же, слегка скрутив сигарету, вставил ее в мундштук.

- И как вообще человек с приличным заработком может так долго таскать с собой подобную мерзость? Объясните мне это наконец!

- Могу одно сказать: не нравится, не смотрите. Какое вам, собственно, до этого дело?

Подняв взгляд на книготорговца, Дюрица спросил:

- Вы, кажется, что-то сказали?

- Поступайте, как хотите, - махнув рукой, Кирай повернулся на стуле. Взял из хозяйской пачки "Дарлинг".

- Позволите, коллега Бела?

- Само собой… Угощайтесь! Все угощайтесь, - пригласил хозяин кабачка, пуская пачку по кругу. - А что касается мундштука господина Дюрицы, то… короче - как с ним быть?

- Если бы он хоть из вишневого дерева был или там из янтаря! Но целую жизнь протаскать такую дешевку?!

Ну и вкус у вас, ничего не скажешь! Да разорвите вы его или выбросьте, и воздастся вам: я завтра же принесу вместо него мундштук из янтаря, клянусь богом, принесу, только выбросьте это к черту!

- Не убивайте своего лучшего друга, господин Кирай! - заметил хозяин кабачка. - Может, господин Дюрица и впрямь хочет пользоваться им всю жизнь?