Там была устроена детская комната. На бамбуковых стульях сидели куклы с удивленными фарфоровыми личиками. На кровати - два плюшевых мишки, меланхолические создания с кое-где вытершимся от частых ласк мехом. Но показать хозяйка хотела нечто другое - большой кукольный дом. С трубой на крыше, десятком окон и двумя дверями. Она бережно убрала внешнюю фронтальную стенку, будто раздвинула занавес в маленьком театрике, - нам открылось внутреннее убранство четырехэтажного домика.
Внизу были кухня и кладовая. Кухня в старинном стиле, с большой двойной раковиной: одно отделение для разделки мяса, другое - для чистки овощей. С буфетом, забитым фаянсовым сервизом, в котором десертные тарелочки были величиной с ноготок мизинца. По стенам были развешаны кастрюли и сковороды. Деревянная столешница казалась стершейся от долгого употребления. Метла замерла, сметая в совок невидимые соринки. Возле нее присели две маленькие мышки. На них спокойно взирал черный кот.
- Все фигурки вылеплены из воска, - сказала она.
В кладовой на крюках висели восковые оковалки мяса, свиные окорока, кроличьи тушки. Закупоренные пробками бутылки на полках выглядели очень соблазнительно. Вино? А еще там были маленькие жестяные коробочки с печеньем, связки чеснока, корзина с овощами, кочаны капусты, баночки с джемом либо с медом.
Над кухней располагался салон. Его стены были обиты шелковой, цвета лосося, тканью с мелким узорчиком. Здесь были старинные комоды с вереницей семейных снимков, два стола, один - большой, с деревянной резьбой. Стулья стояли в беспорядке, а крышка пианино, или, может быть, клавесина, была поднята, будто только что закончился вечерний концерт и все вышли в сад - прогуляться перед ужином. Картины на стенах несколькими штрихами изображали бескрайние пространства. На втором, маленьком, столике, придвинутом поближе к камину, лежали газеты, - если присмотреться, можно было прочитать заголовок: "Daily Mail", - и раскрытый альбом с фотографиями, настолько реальный, что хотелось взять его двумя пальцами и с помощью увеличительного стекла рассмотреть пойманные в плен временем лица людей. Рядом с альбомом - веер открыток и крохотные ножнички. И была еще лестница, ведущая наверх, к двум спальням. Одна - небольшая и темная с узкой кроватью, гардеробом и туалетным столиком, в другой застыла без движения фигура владелицы этого картонного дома. Она стояла возле пышного ложа под балдахином - маленькая восковая куколка в выцветшем кружевном платьице, со светлыми распущенными волосами, в которых торчал полинялый бант. В выражении ее толстощекого алебастрового личика с резко обозначенными дугами бровей угадывалась какая-то мысль. С минуту я раздумывала, но так и не смогла назвать столь знакомое мне выражение лица. У ее ног лежал маленький голубой зонтик. На плюшевом диванчике были разбросаны шляпы. Под зеркалом из фольги на туалетном столике - строй разнокалиберных флакончиков и баночек.
Над спальнями, под скошенной крышей этого склеенного из прессованного картона дома была детская и чердак, заваленный всякой рухлядью: круглыми коробками из-под шляп, поломанной мебелью, старыми чемоданами. В детской, возле деревянной лошадки-качалки стоял миниатюрный кукольный домик, но предметы его обстановки, эта имитация имитации, были такими малюсенькими, настолько условными, что не позволяли увидеть свои истинные объемы и формы.
Моя хозяйка осторожно посадила куклу на постель - это единственное, на что она решилась.
- У нее было трое мужей, - сказала она о кукле. - Первый куда-то подевался, исчез, тогда она взяла себе другого, но тот потерял ногу, и она сослала его в садовники. Третий муж тоже плохо кончил - запил да так и сгинул.
Эта история казалась правдивой только потому, что она в нее верила.
- Можешь приходить сюда, когда захочешь, - прибавила она в заключение.
Я не посмела. Но долго еще после, лежа в постели, воспроизводила в памяти одну за другой детали этой картонной имитации реального мира. Мысленно ими забавлялась. Вот две мышки бросились наутек от кота и юркнули под буфет. Вечером после обеда, раздеваясь в ванной, я увидела в зеркале свое обнаженное тело. И с минуту стояла в недоумении оттого, что у меня есть груди, - в это краткое мгновение я видела хрупкое, тщедушное девчоночье тельце, плоское как доска, - и потом, в молочной подсветке компьютерного экрана, с удивлением разглядывала свои руки.
Под конец июня погода разгулялась, стало солнечно и ветрено. Мне уже не хотелось писать. Я сидела на террасе, греясь на солнышке. В бинокль наблюдала за птицами и пугливыми дикими кроликами. Несколько раз мне привиделась она. Бегущей по парковым дорожкам с катившимся перед ней железным обручем, который она на ходу подправляла палочкой. На ее головке красовалась голубенькая панамка, завязанная под подбородком мягкими лентами.
Ночи были не ночи - одно название, мимолетные, шалые. Сумерки чуть ли не сразу переходили в рассвет. Розовая полоска на западе так и не исчезала. И я окончательно перестала ориентироваться, где на этом небосводе запад, а где восток.
Перевод И. Подчищаевой
Персонаж
В монографии о его творчестве, которую он начал читать за утренним кофе, обнаружилась неточность. Дело в том, что роман "Открытые глаза вещей" вышел в восемьдесят втором году, а не в восемьдесят четвертом. По какой-то причине исследовательница не упомянула то зарубежное издание. Исправив ошибку карандашом, он закурил первую из пяти ежедневных сигарет - приходилось себя ограничивать. Врач заявил, что в его возрасте вообще пора бросить курить. Однако он знал, что тогда перестанет и писать. Между вдыханием табачного дыма и творчеством существовала прямая зависимость. Наполняющий легкие дым тревожил память, что объяснялось, вероятно, сходством их природы: изменчивые полосы, внезапно скручивающиеся в кольца, завитушки, полупрозрачные слоистые конструкции, которые на мгновение застывают в воздухе и пропадают навсегда. Небольшое усилие - и эта эфемерность каким-то неведомым, волшебным образом обращалась в слова и предложения.
Он перелистнул пару страниц, и внимание вдруг привлекла фраза: "Герой этого поразительного рассказа, alter ego автора, носит его имя и даже проживает по тому же адресу - Варшава, близ Аллей". Затянувшись, он несколько раз перечитал эти слова. Вспомнил время, когда писал "Открытые глаза вещей", двадцать лет назад. Страшный период, безнадежный. Казалось, вот-вот наступит конец света, а на самом деле все завершилось хорошо. Но что это значит: хорошо, плохо, - подумал он и жадно поглядел на четыре оставшиеся сигареты. Работалось тогда хорошо. Смутное отчаяние, атмосфера серости и абсурда придавали перу размах, пестовали слова подобно заботливой матери - выкармливая целые абзацы, раскрывая тайны волшебных, мистических связей, буквально на блюдечке подсовывая готовые образы. Сегодня все сделалось каким-то бумажным: на вид вроде прочное, а попробуй описать - придется продираться через напластования мусора, истлевшие клочья событий, крупицы мгновений. Нормальная жизнь оказалась скучной, заполненной мелкими проблемами, незначительными деталями, что песком сыпались из утренних газет и тут же покрывались пылью.
Самборский встал, еще раз глянул на сигареты и решил прогуляться. Он набросил только пиджак - погода была отличная. Обычным своим маршрутом, через проходные дворы и подворотни выбрался на центральную улицу, свернул к костелу на площади и зашел в свое любимое кафе. По дороге с ним раскланялись несколько человек, в том числе пара молодых людей с рюкзаками. Увидев писателя, ребята остановились и продолжали стоять, когда он, с улыбкой ответив им, отправился дальше. Такие встречи были одновременно приятны и неприятны. Они напоминали, что Самборский навсегда останется собой и никого другого из него уже не получится, тогда как перед некоторыми, вот как эти двое, простирается целое море возможностей, масса ролей на любой вкус, гигантская корзина "киндер-сюрпризов" - они еще могут стать кем угодно. А он - нет. Он уже вычерчен. Самборскому даже подумалось "завершен", и от этого слова повеяло чем-то гадким. Холодным затхлым воздухом, будто из подвала. Порой казалось, что на лбу у него красуется медная табличка: "Станислав Самборский, писатель". Вот, например, сейчас - стоило войти в кафе, как все взоры украдкой обратились к нему. Правда, Самборский был здесь постоянным посетителем, так что появление его даже не нарушило ровный гул голосов. Он подошел к стойке, обменялся с официантками приветственными улыбками и сел за столик. Заказал "черный завтрак": кофе и пачку сигарет - теперь четырех штук, оставшихся дома на письменном столе, хватит до вечера. Знакомая официантка по собственной инициативе принесла два бутерброда с его любимым яичным паштетом. "Утром надо поесть как следует". Он не возражал. Взял газету и спокойно принялся за чтение, ощущая, что находится в центре мироздания.