- Христу пришлось терпеть это всего три часа, - сказала вдруг девушка звенящим голосом, - а он останется здесь до конца жизни.
Кэлхун посмотрел на нее сердито. По ее щеке пролегла мокрая полоска. Он возмущенно отвернулся.
- Если вам это не под силу, - сказал он, - еще раз предлагаю: я отвезу вас домой и вернусь сюда один.
- Один вы не вернетесь, - сказала она, - и мы уже почти на месте. - Она высморкалась. - Пусть он знает, что кто-то на его стороне. Я хочу сказать ему об этом, чего бы мне это ни стоило.
Сквозь гнев он осознал страшную вещь: ведь ему придется что-то сказать Синглтону. Что сможет он сказать в присутствии этой девицы? Она разрушила то, что сближало их.
- Надеюсь, вы понимаете, мы едем, чтобы послушать, - взорвался он. - Я проделал весь этот путь не для того, чтобы глядеть, как вы поражаете Синглтона своей мудростью. Я приехал, чтобы выслушать его.
- Нам надо было взять магнитофон,- воскликнула она, - тогда его слова остались бы у нас на всю жизнь!
- Вы ровно ничего не смыслите, - заявил Кэлхун, - если полагаете, что к такому человеку можно приступиться с магнитофоном.
- Стойте! - взвизгнула она, наклоняясь к ветровому стеклу. - Вон там!
Кэлхун, нажав ногой на тормоз, испуганно поглядел вперед.
Едва приметное пятно низких зданий густой засыпью бородавок показалось на холме справа.
Кэлхун растерянно сидел за рулем, а машина, словно по своей воле, повернула и направилась к воротам. Буквы "Государственная больница Квинси" были выбиты на бетонной арке, под которой она прокатилась тоже как бы сама собой.
- "Оставь надежду всяк сюда входящий", - пробормотала девушка.
Им пришлось затормозить примерно через сто ярдов от въезда, чтобы пропустить толстую няньку в белом чепце, которая переводила через дорогу вереницу беспокойных больных, похожих на престарелых школьников. Какая-то женщина с торчащими зубами, в ярком полосатом платье и черной вязаной шапочке грозила кулаком, а некто лысый энергично махал руками. Иные злобно поглядывали на машину, продолжая ковылять друг за другом по газону к другому зданию. Потом машина покатила дальше.
- Остановите перед главным корпусом, - распорядилась Мэри Элизабет.
- Нам не разрешат повидать его, - пробормотал Кэлхун.
- Конечно, если этим будете заниматься вы, - сказала она. - Остановите машину и выпустите меня. Я все устрою.
Щека ее высохла, голос был деловит. Он остановил машину, Мэри Элизабет вышла. Он наблюдал, как она входит в здание, и с мрачным удовлетворением думал, что скоро из нее вырастет настоящее чудище: ложный интеллект, ложные эмоции, максимальная работоспособность - все говорило о том, что из нее выйдет солидный и дотошный доктор философии. Еще одна вереница больных потянулась через дорогу, кто-то ткнул пальцем в его машину. Кэлхун, не глядя, чувствовал, что за ним наблюдают.
- А ну давай назад, - послышался голос няньки.
Он поднял глаза и вскрикнул. Чье-то кроткое лицо, обвязанное зеленым полотенцем, улыбалось в окне машины беззубой, но страдальчески нежной улыбкой.
- Пойдем, пойдем, голубчик, - сказала нянька, и лицо исчезло.
Кэлхун торопливо поднял стекло, и сердце у него защемило. Перед ним встало страдальческое лицо человека в колодках, чуть разные глаза, большой рот, открытый в тщетном, сдавленном крике. Оно пригрезилось ему всего лишь на миг, но когда исчезло, то пришла уверенность, что встреча с Синглтоном заставит его самого перемениться, что после этой поездки наступит какой-то странный покой, о котором он, Кэлхун, прежде и не помышлял. Минут десять он просидел с закрытыми глазами. Он знал - откровение близко - и напрягал все силы, чтобы быть к нему готовым.
Дверца вдруг распахнулась, и девушка, согнувшись, села с ним рядом. Она была бледна, с трудом переводила дыхание. В руках она держала два пропуска и показала ему вписанные туда имена: Кэлхун Синглтон - на одном и Мэри Элизабет Синглтон - на другом. Они посмотрели на пропуска, потом друг на друга. Оба, кажется, ощутили, что их общее родство с Синглтоном неизбежно предполагало и родство друг с другом. Кэлхун великодушно протянул руку. Она пожала ее.
- Он в пятом корпусе слева, - сказала она.
Они подъехали к пятому корпусу и поставили машину. Здание было такое же, как и другие, - низкое, из красного кирпича, с зарешеченными окнами - только фасад забрызган чем-то черным. Из одного окна свешивались две руки. Мэри Элизабет открыла бумажный мешок и стала вынимать из него подарки. Она привезла Синглтону коробку конфет, блок сигарет и три книги: "Так говорил Заратустра" из серии "Современная библиотека", "Восстание масс" в дешевом издании и тоненький нарядный томик стихов Хаусмана. Сигареты вместе с конфетами были переданы Кэлхуну, а сама она взяла книги. Выйдя из машины, она двинулась вперед, но на полпути к двери остановилась и, прикрыв рот рукой, пробормотала:
- Не могу!
- Ну, ну, - сказал Кэлхун мягко, слегка подтолкнул ее, и она двинулась дальше.
Они вошли в застланный линолеумом, замызганный холл; какой-то странный запах, подобно невидимому надзирателю, встретил их уже на пороге. За конторкой, напротив двери, сидела щуплая испуганная нянька; глаза у нее так и бегали, будто она ждала, что ее вот-вот стукнут в спину. Мэри Элизабет вручила ей оба зеленых пропуска. Та посмотрела и тяжело вздохнула.
- Вот туда, там подождите. - В ее усталом голосе звучало что-то обидное. - Его надо подготовить. Дают тоже эти пропуска! Откуда им знать, что здесь у нас творится?! Да и врачам наплевать. А по мне, с теми, кто не слушается, и свидание давать не надо.
- Мы его родственники, - сказал Кэлхун. - Мы имеем полное право с ним видеться.
Нянька беззвучно захохотала и вышла, что-то ворча себе под нос.
Кэлхун снова подтолкнул девушку, они вошли в приемную и сели рядом на огромный черный кожаный диван, против которого, на расстоянии пяти футов, стоял точно такой же. Больше в комнате ничего не было, только в углу примостился шаткий стол, и на нем - белая пустая ваза.
Зарешеченное окно отбрасывало к их ногам квадраты тусклого света. Казалось, вокруг царит напряженное безмолвие, хотя в доме было совсем не тихо. Где-то вдали не смолкали стенания - звук был слабый, унылый, как уханье совы; с другого конца здания слышались взрывы смеха. А рядом за стеной, с регулярностью механизма, тишину неотступно и монотонно нарушали проклятия. Каждый звук, казалось, существовал сам по себе.
Молодые люди сидели рядом, словно в ожидании чего-то очень для обоих важного - женитьбы или надвигающейся смерти. Казалось, они уже соединены - так предрешено заранее. В один и тот же миг они сделали непроизвольное движение, будто собирались бежать, но было слишком поздно. Тяжелые шаги послышались где-то у самой двери, и механически повторявшиеся проклятия обрушились на них.
Синглтон повис на двух здоровенных санитарах, как паук. Ноги он поднял высоко над полом, заставив санитаров себя нести. От него-то и исходили проклятия. Он был в больничном халате, завязанном сзади, на ногах - черные ботинки с вынутыми шнурками. Черная шляпа - не такая, как носят в деревне, а черный котелок - придавала ему вид гангстера из кинофильма. Санитары подошли к незанятому дивану сзади и через спинку бросили на него Синглтона; потом, не выпуская его из рук, одновременно с разных сторон обошли диван и, расплывшись в улыбке, сели по бокам Синглтона. Их можно было принять за близнецов: хоть один был блондин, а другой лысый, выглядели они совершенно одинаково - воплощением добродушной глупости.
Между тем Синглтон, буравя Кэлхуна зелеными, слегка разными глазами, завопил:
- Чё те надо? Выкладывай! Мне время дорого.
Глаза были почти те же, как на фотографии в газете, только в их пронзительном мерцании было что-то злобное.
Кэлхун сидел как загипнотизированный. Минуту спустя Мэри Элизабет проговорила медленно, хриплым, чуть слышным голосом:
- Мы пришли сказать, что понимаем вас. Синглтон перевел пристальный взгляд на нее, и вдруг глаза его застыли, как глаза жабы, заметившей добычу. Казалось, шея у него раздулась.
- А-а-а! - протянул он, словно бы заглотнув нечто приятное. - И-и-и!
- Не заводись, папаша, - сказал лысый.
- Дай-ка посидеть с ней. - И Синглтон выдернул руку, но санитар тут же снова схватил его за рукав. - Она знает, чего ей надо.
- Дай ему посидеть с ней, - сказал блондин. - Это его племянница.
- Нет, - сказал лысый. - Держи его. Чего доброго, скинет халат. Ты ж его знаешь.
Но другой уже выпустил руку Синглтона, и тот подался вперед, к Мэри Элизабет, пытаясь вырваться. Глаза девушки застыли. Синглтон зазывно посвистывал сквозь зубы.
- Ну-ну, папаша, - сказал блондин.
- Не всякой девушке такое везение, - пыхтел Синглтон.- Послушай, сестричка, со мной не пропадешь. Я в Партридже хоть кого обскачу. Там все мое, и гостиница эта тоже. - Рука его потянулась к ее колену.
Девушка приглушенно вскрикнула.
- Да и везде все мое, - задыхался он. - Мы с тобой друг другу под стать. Они нам не чета, ты королева! У меня ты на рекламе красоваться будешь.
Тут он выдернул вторую руку и рванулся к девушке, но санитары кинулись за ним. Мэри Элизабет приникла к Кэлхуну, а тем временем Синглтон, проворно перепрыгнув через диван, стал носиться по комнате. Расставив руки и ноги, санитары с двух сторон пытались схватить его и почти поймали, но он скинул ботинки и прыгнул прямо на стол; при этом пустая ваза полетела на пол.
- Погляди, девочка! - вопил Синглтон, стягивая через голову больничный халат.